Н. Асанов               Боратынский Всё кончено. Не стало человека. Он на бесчестье выдан с головой и в армии отныне и довека он милостию царской – рядовой. Но пусть за ним, бесчинствуя и прячась, из года в год крадётся клевета, он подождёт. Стихами лучших качеств поверх голов казарма налита. Храпят солдаты. По казённой швальне сквозь медный запах пота и овчин пройти в цейхгауз. Господин дневальный откроет дверь – он взятку получил. Как холодно. Но ход строки отыскан. В бегах шипит гусиное перо. Вдруг вслед за рифмой крикнут:                             - Боратынскай! – И офицер перешагнёт порог. Пять суток гауптвахты. Ты не вправе протестовать. Неси талант в себе. Так пишутся стихи. Так входит слава, хотя бы и наперекор судьбе. Н. Асеев               Посещение Талантливые, добрые ребята пришли ко мне по дружеским делам; три – не родных, но задушевных брата, деливших хлеб и радость пополам. Обручены единою судьбою, они считали общим свой успех, но каждый быть хотел самим собою, чтоб заслужить признание для всех! Они расселись в креслах, словно дети, игравшие во взрослую игру; им было самым важным – стать на свете собратьями великих по перу. Дыханье, дух, душа – одно ли это? И что же их роднит в конце концов? Передо мной сидели три поэта, желающих продолжить путь отцов. Вот - Грибоедов, Тютчев, вот – Державин. А мне? Нельзя ли Баратынским стать?.. Был этот час торжественен и славен, оправленный в достоинство и стать... И я, традиций убеждённый неслух, поверил, что от этих – будет толк. Три ангела в моих сидели креслах, оставивши в прихожей крыльев шёлк. А. Белкин          Баратынский в Маре Сорвав докучливые цепи, Стремясь волнение унять, Он видел вновь родные степи И детство вспоминал опять. Он видел на холме зелёном Отцовский, с детства милый дом, Стремленьем сердца окрылённый, В глушь из столиц сюда ведом. О край родной, он вновь с тобою, Среди дубрав, среди берёз. Заросший парк шуршит листвою, Дом обветшал и в землю врос. Но, Мара, дашь ли снова счастье, Развеешь грусть тяжёлых дум? Найдёт сердечное участье Его живой, пытливый ум? Суровый век путём железным Шагает, мнёт цветы весны. И дням, практичным и полезным, Нужны ль ребяческие сны? В молчанье холодно и пусто Летят виденья прежних дней, И разум — враг живого чувства — Уводит дальше от друзей. Далече бедствуют иные, И в мире нет уже других. Но вдруг воспрянут дни младые — Проснётся прежний звонкий стих. Небесный свод, пруды и рощи, И тишина, и мир, и степь, И жизнь, что сладостней и проще, Врачуют боль былых страстей. И вновь святое и большое Он в душу принимал свою, И благодарною душою Светлел поэт в родном краю. С. Бирюков               *** В глуши тамбовской он открыл степной тоски очарованье. Степного солнца угасанье означилось в его лице и в строчках смутных на листе, на перепонках листьев клёна, преображая цвет зелёный в цвет обожжённый, неживой. Но и в закатный час жила неутомимая природа, дышала тайная свобода и диктовала и вела. Здесь дух сопротивлялся тлену. И смуте вера шла на смену. Дрожала тонкая струна, преображая звук природы. Ложились в почву семена и точно обещали всходы. Н. Браун          Слушая радио... Поют Баратынского, Фета, Знакомые строки поют. И сколько в них жизни и света, Что нет ни часов, ни минут, - Есть Вечности лёгкой дыханье, И юность, как прежде, со мной, И звёздных ресниц трепыханье Над горестной этой землёй. Читают, как будто пылают Светильники вечных планет. Читают, как будто шагают, Живут Баратынский и Фет. И слышится в слове певучем, Сквозь хор возрастающих дум, И чёрная туча за тучей, И моря сердитого шум. А этот порыв исполинский, Пронзивший строку невзначай, Когда произнёс Баратынский Своё это – «Не искушай!..» Поют Баратынского, Фета, Стучат их живые сердца. И празднику жизни и света Как будто не будет конца. И. Бродский Памяти Е. А. Баратынского Поэты пушкинской поры, ребята светские, страдальцы, пока старательны пиры, романы русские стандартны летят, как лист календаря, и как стаканы недопиты, как жизни после декабря так одинаково разбиты. Шуми, шуми, Балтийский лёд, неси помещиков обратно. Печален, Господи, их взлёт, паденье, кажется, печатно. Ох, каламбур. Календари все липнут к сердцу понемногу, и смерть от родины вдали приходит. Значит, слава Богу, что ради выкрика в толпе минувших лет, минувшей страсти умолкла песня о себе за треть столетия.                              Но разве о том заботились, любя, о том пеклись вы, ненавидя? О нет, вы помнили себя и поздно поняли, что выйдет на медальоне новых лет на фоне общего портрета, но звонких уст поныне нет на фотографиях столетья. И та свобода хороша, и той стеснённости вы рады! Смотри, как видела душа одни великие утраты. Ну, вот и кончились года, затем и прожитые вами, чтоб наши чувства иногда мы звали вашими словами. Поэты пушкинской поры, любимцы горестной столицы, вот ваши светские дары, ребята мёртвые, счастливцы. Вы уезжали за моря, вы забывали про дуэли, вы столько чувствовали зря, что умирали, как умели. А. Винокуров Не перечитан Баратынский Не перечитан Баратынский. Нам предстоят ещё пиры, Когда, испив судьбы латинской, Вернётся в ближние миры. Когда и Тютчева откроем, В кругу приятелей-богов Мы зарядимся их покоем От императорских балов. У Заболоцкого в Тарусе Найдём с мерцающим огнём Мир исцеляющего вкуса, В который верим и войдём... Облокотимся на перила, Продолжим праздный разговор. Благоприятствуют светила Как alter ego. До сих пор. П. Вяземский              Поминки Дельвиг, Пушкин, Боратынской, Русской музы близнецы, С бородою бородинской Завербованный в певцы, Ты, наездник, ты, гуляка, А подчас и Жомини, Сочетавший песнь бивака С песнью нежною Парни! Ты, Языков простодушный, Наш заволжский соловей, Безыскусственно послушный Тайной прихоти своей! Ваши дружеские тени Часто вьются надо мной, Ваших звучных песнопений Слышен мне напев родной; Наши споры и беседы, Словно шли они вчера, И весёлые обеды Вплоть до самого утра – Всё мне памятно и живо. Прикоснётесь вы меня, Словно вызовет огниво Искр потоки из кремня. Дни минувшие и речи, Уж замолкшие давно, В столкновенье милой встречи Всё воспрянет заодно, - Дело пополам с бездельем, Труд степенный, неги лень, Смех и грусти за весельем Набегающая тень, Всё, чем жизни блеск наружный Соблазняет лёгкий ум, Всё, что в тишине досужной Пища тайных чувств и дум, Сходит всё благим наитьем В поздний сумрак на меня, И событьем за событьем Льётся памяти струя. В их живой поток невольно Окунусь я глубоко – Сладко мне, свежо и больно, Сердцу тяжко и легко.              Литературная исповедь ... Доволен я собой, и по сердцу мне труд, Когда сдаётся мне, что выдержал бы суд Жуковского; когда надеяться мне можно, Что Батюшков, его проверив осторожно, Ему б на выпуск дал свой ценсорский билет; Что сам бы на него не положил запрет Счастливый образец изящности афинской, Мой зорко-сметливый и строгий Баратынский; Что Пушкин, наконец, гроза плохих писак, Пожав бы руку мне, сказал: «Вот это так!»... Л. Гроссман               Боратынский                      Болящий дух врачует песнопенье... Остановись, прохожий! Здесь лежит Один из тех, кто, рано жизнь оплакав, Брёл вдоль цветущих кущ и зрелых злаков, Унынием, как трауром, повит. Он в этот мир вступил, как в тёмный скит. В своих угрюмых вкусах одинаков, Любил он черепа масонских знаков И бледных ангелов надгробных плит. Но, благосклонной музой одарённый, Он горечь дум струил в свой стих гранёный, Как едкий пепел в стройный мавзолей. О путник, загорись молитвой жаркой, Чтоб он обласкан был печальной Паркой Средь асфоделей Орковых полей. А. Дельвиг               К Евгению За то ль, Евгений, я Гораций, Что пьяный, в миртовом венке, Пою вино, любовь и граций, Как он, от шума вдалеке, И что друзей люблю – старинных, А жриц Венеры – молодых; Нет, лиру высоко настроя, Не в силах с музою моей Я славить бранный лавр героя Иль мирные дела судей – Мне крыльев не дано орлиных С отверстым поприщем для них. К тому ж напрасно муза ищет Теперь героев и судей! Домон бичом отважно хлыщет По стройному хребту коней, А Клит в объятиях Цирцеи Завялою душою спит. Кого ж мне до вершин Парнаса, Возвыся громкий глас, возвесть? Иль за ухо втащить Мидаса И смех в бессмертных произвесть? Вернее в храме Цитереи, Где сын её нам всем грозит, Благоуханной головою Поникнув, Лидии младой Приятно нежить слух игрою, Воспеть беспечность и покой, И сладострастия томленье, И пламенный восторг любви, Покинуть гордые желанья, В венок свой лавров не вплетать И в час весёлого мечтанья Тихонько Флакку подражать В науке дивной, в наслажденьи И с ним забавы петь свои.              Евгению Помнишь, Евгений, ту шумную ночь (и она улетела),    Когда мы с Амуром и Вакхом Тихо, но смело прокралися в терем Лилеты? И что же!    Бессмертные нам изменили! К чаше! герои Киприды вином запивают победы!    Мы молоды, - юность, как роза, Мигом пленит и увянет! А радость? Она – Филомела    Прелестная! Только в дни розы, Только в дни юности нам попоёт сладкозвучные песни    И вспорхнет! За крылья златую! Ты опутай летунью цветочною цепью, ты амброй Окуривай перья и кудри, Нежно рукою ласкай её лёгко-упругие груди    И с резвою пой и резвися! Будем стары и мы! Тогда, браня ветреность внука,    Украдкой вздохнём и друг другу Сладко напомним, седые! о наших любовных проказах:    Измену Лилеты, в досаде Нами разбитые вазы и Аргусов дикую стаю!    Но кто на героев Киприды? Дерзкие пали, дверь отскочила, и мы отступили,    Хвалясь и победой, и мщеньем. «Друг, всё прошло, - ты шепчешь, - но при нас ещё                                                           дружба и Бахус.    Дай руку и вспеним фиалы!»              К Е. Ты в Петербурге, ты со мной, В объятьях друга и поэта! Опять прошедшего мы лета, О трубадур весёлый мой, Забавы, игры воскресили; Опять нас ветвями покрыли Густые рощи островов И приняла на шумны волны Нева и братьев и певцов. Опять веселья, жизни полный, Я счастлив радостью друзей; Земли и неба житель вольный И тихой жизнию довольный, С беспечной музою моей Друзьям пою: любовь, похмелье И хлопотливое безделье Удалых рыцарей стола, За коим шалость и веселье, Под звон блестящего стекла, Поют, бокалы осушают И громким смехом заглушают Часов однообразный бой. Часы бегут своей чредой! Удел глупца иль Гераклита, Безумно воя, их считать. Смешно бы, кажется, кричать (Когда, златым вином налита, Обходит чаша вкруг столов И свежим запахом плодов Нас манят полные корзины), Что всё у бабушки Судьбины В сей краткой жизни на счету, Что старая то наслажденье, То в списке вычеркнет мечту, Прогонит радость; огорченье Шлёт с скукой и с болезнью нам, Поссорит, разлучит нас с милой; Перенесём, глядишь – а там Она грозит нам и могилой. Пусть плачут и томят себя, Часов считают бой унылый! Мы ж время измерять, друзья, По налитым бокалам станем – Когда вам петь престану я, Когда мы пить вино устанем, Да и его уж не найдём, Тогда на утро мельком взглянем И спать до вечера пойдём. О, твой певец не ищет славы! Он счастья ищет в жизни сей, Свою любовь, свои забавы Поёт для избранных друзей И никому не подражает. Пускай Орестов уверяет, Наш антикварий, наш мудрец, Почерпнувший свои познанья В мадам Жанлис, что твой певец Спит и пьёт из подражанья; Пусть житель Острова, где вам, О музы вечно молодые, Желая счастия сынам, Вверяет юношей Россия, Пусть он, с священных сих брегов, Невежа злой и своевольный И глупостью своей довольный, Мою поносит к вам любовь: Для них я не потрачу слов – Клянусь надеждами моими, Я оценил сих мудрецов – И если б я был равен с ними, То горько б укорял богов.              Музам С благоговейною душой Поэт, упавши на колены, И фимиамом и мольбой Вас призывает, о камены, В свой домик низкий и простой! Придите, девы, воскресить В нём прежний пламень вдохновений И лиру к звукам пробудить: Друг ваш и друг его Евгений Да будет глас её хвалить. Когда ж весна от вечных льдов Прогонит вьюги и морозы – На ваш алтарь, красу цветов, Положит первые он розы При пеньи радостных стихов.              В альбом Б. У нас, у небольших певцов, Рука и сердце в вечной ссоре: Одно тебе, без лишних слов, Давно бы нескольких стихов Сердечных молвило, на горе Моих воинственных врагов; Другая ж лето всё чертила В стихах тяжёлых вялый вздор, А между тем и воды с гор И из чернильницы чернила Рок увлекал с толпой часов. О, твой альбом-очарователь! С ним замечтаться я готов. В теченьи стольких вечеров Он, как старинный мой приятель, Мне о былом воспоминал! С ним о тебе я толковал, Его любезный обладатель! И на листках его встречал Черты людей, тобой любимых И у меня в душе хранимых По доброте, по ласкам их И образованному чувству К свободно-сладкому искусству Сестёр бессмертно-молодых. В. Дорожкина        Он возратился к нам...                    1. Его стихи –                как свежая струя, Как яркий луч среди кромешной ночи. «Читателя найду в потомстве я ...» Мечтал поэт.                    А может быть, пророчил? Высокий дар он называл убогим, Своею музой не был ослеплён. Но стал бессмертным,                             что дано немногим, — Читателя нашёл в потомстве он. Его заметил Пушкин не случайно. Нет, он —                не позолоченный кумир. В его стихах –                 и скорбь, и страсть, и тайна, И — «разума великолепный пир». Он был звездой разрозненной плеяды, Лучом, пронзившим вековую тьму. Через столетья память —                                    вот награда, Вот настоящий памятник ему... Все чувства, что слились                                    в высоком даре, Мне навсегда понятны и близки. Через столетья кланяемся Маре — Читатели.               Потомки.                            Земляки.                   2. О, если бы предвидеть мог поэт, Что в Маре через много лет Его почтить потомки соберутся ... Поля отцов!                 Он к вам мечтал вернуться. От неудач и недругов устав, Под синь небес,                    под сень родных дубрав Из стран чужих душа его стремилась. Теперь она навек здесь поселилась. И снова в Маре буйствует весна! Природа здесь поэзией полна, Она из глубины веков идёт — К великому                 тропа не зарастёт: Ведь муза Баратынского                                    жива! Через века звучат его слова... Сбылась мечта,                     сбылась в конце концов: Он возвратился к вам,                               поля отцов!                   3. Снова встречает поклонников Мара И расстилает зелёный ковёр. А обладатель великого дара Сердце своё над полями простёр. Каждому звуку с волнением внемлю, Здесь у меня прибавляется сил. Благоговейно ступаю на землю – Ту, по которой поэт проходил. Через века пробивается память – Песню потомок слагает о нём. Цепи судьбы, что на землю упали, Принял навеки родной чернозём... Радости, беды твои –                               всё приемлю, Край мой, тебя замечательней нет. Благоговейно ступаю на землю – Ту, на которой                      родился поэт. Т. Жирмунская              Тяга                «Я сплю, мне сладко усыпленье...»                                           Е. А. Баратынский. Кирсановское именье Записано было Вяжлею. Угодья были отменные, Доходы были неважные, Цвела усадьба сервизами, Дворовые — синяками, Крестьяне слыли сердитыми, Крестьянки рано сникали! Скитаясь в отхожих промыслах, Дерюгу в лоханях тиская, Что знали они о помыслах Помещика Баратынского? Что знали о философии, О поэтическом гении? У них не сычи, не совы ли Вели литобъединение?.. И кем это было начато, Чья дочь родилась в сорочке? Дуняша-то, а, Дуняша-то Крамольные шепчет строчки. Заместо того, чтоб затемно Дежурить на барской пасеке, Бабье ли это занятие Складно слагать побасенки? Но, с ног валясь от усталости, Слагала крестьянка вдоволь их – И об елейном старосте, И о полынных вдовах... Не спите, Евгений Абрамович, Проститесь с мирами высшими. Смогу ли я вас обрадовать Своими дерзкими виршами? Я — Вам далёкая-близкая, Я — девки Дуняшки правнучка, Которая губы облизывала, Отведав кнута и пряничка... Как было с моими предками, Неясно мне видно издали. Не вы ль над дымками редкими, Над неказистыми избами Витали незримой тенью, Пример крепостным подавая... Но тяга к рифмоплетенью У меня — родовая. Н. Зуев               Боратынский Всё дух в нём питало: труды мудрецов, Искусств вдохновенных созданья, Преданья, заветы минувших веков, Цветущих времён упованья; Мечтою по воле проникнуть он мог И в нищую хату, и в царский                                       чертог. С природой одною он жизнью                                      дышал: Ручья разумел лепетанье, И говор древесных листов понимал, И чувствовал трав прозябанье; Была ему звёздная книга ясна, И с ним говорила морская волна. О. Ильина ...Отца и дедов портреты В моём сердце как звёздный свет – Отец мой и дед поэты И прадед большой поэт. В одно сливаемся все мы, Общей мечтой близки, Строфы одной поэмы, Воды одной реки. Н. Коншин               Боратынскому Куда девался мой поэт? Где ты, любимец граций томный? Умолк, умолк, и вести нет! А я букет цветочков скромный Наместо лавровых венков Творцу элегий посвящаю И вместе с ними приплетаю Своих десятка два стихов. Мой друг, благодари богов За дар Поэзии прекрасный; Но дар сей будет – дар напрасный В шуму невежд и болтунов. Уже тобой забыта лира; Паук заткал её струны; Цевница и свиток сатира Лежат в пыли, погребены У ног бездушного кумира; Забыты боги и Темира И сладкие о счастьи сны! А я, в глуши уединенья, Дыша свободою моей, Младой красавице полей Даю уроки наслажденья. Пою и Вакха, и вино; Пишу стихи, читаю, плачу. Поэт! на время всё дано - Так время ль тратить наудачу?            Е. А. Баратынскому Поэт, твой дружественный глас Достиг до узничьей темницы – И в сердце жизнь отозвалась На звук знакомыя цевницы. Давно уж, скуки снедь немой, Оно без чувства хладно билось; Но снова чувство оживилось О счастьи тихою тоской! Куда девались, друг-поэт, Сии порывы к наслажденью, Сей мир волшебный юных лет И вера сердцем сновиденью! В объятьях ветреных Лаис Любить способность онемела; Страсть к славе, к жизни охладела, Желанья роем унеслись! К нам путь завеяла метель Свободе, резвому веселью, И жизни жёсткая кудель Полубольной прядётся Ленью. Один лишь Силы звучный глас Смущает мрачное безмолвье, И краснощёкое Здоровье Вспорхнуло с Радостью от нас!              Боратынскому Забудем, друг мой, шумный стан И хлопотливые разводы, Для нас блаженный отдых дан На лоне матери-природы. По свежей зелени полян Пойдём учить любви прекрасных, И скроемся от дней ненастных Под мирной кровлей поселян. Но что-то всё не веселит; Ах, что-то всё не то, что было! Уже восторг в груди молчит И сердце ко всему остыло; Как будто радость отнята, Как будто нет уж наслажденья! Исчезла жизнь воображенья, Способность чувствовать не та! Итак, уносит всё с собой Пора прелестная мечтаний! В восторге юности златой, В толпе ребяческой желаний Давно ль я весело скакал Над жизни светлою струёю И с доверяющей душою Младую радость обнимал!              Боратынскому Напрасно я, друг милый мой, Желал найти науку счастья; Напрасно, всех любя душой, Просил любови и участья... Участья... Кто его найдёт? О, люди холодны, как лёд... Мои труды вотще пропали, Но чувства опытнее стали – Мне люди в наготе предстали – Я пожалел моих хлопот. В наш век счастливый, век прекрасный Приветлив ласковый народ; Всё дышит тишиной согласной, Друг другу братски руку жмёт; Пристойно скромны изуверы, Пристойно воры ждут ночей, Не давят жертв во имя веры, И нет державных палачей... Чего ж желать мне оставалось? К чему я стал себе злодей? К чему рассматривать людей? Пусть было б всё как всё казалось. Так, друг, теперь я вижу сам, Уже нет нужды мне в совете – Науки счастья нет на свете, И дать не могут счастья нам. Счастлив, кто в уголку уютном Для жизни нужным не убог И в исступлении минутном С любовью позабыться мог; Кто свету ввек не доверялся, Один пирует жизни пир, Кому так свет не представлялся, Как в микроскоп фламандский сыр! В. Кюхельбекер               Поэты ... О вы, мой Дельвиг, мой Евгений! С рассвета ваших тихих дней Вас полюбил небесный Гений! И ты – наш юный Корифей, - Певец любви, певец Руслана! Что для тебя шипенье змей, Что крик и Филина и Врана? – Лети и вырвись из тумана, Из тьмы завистливых времён. О други! песнь простого чувства Дойдёт до будущих племён – Весь век наш будет посвящён Труду и радостям искусства; И что ж? пусть презрит нас толпа: Она безумна и слепа! В. Леонович Боратынский. Слово милости Читает, пишет. Взаперти, один. Что означает это заточенье? Свобода – деревянный равелин, и дарование есть порученье. В Муранове себя замуровал. Мураново, а там Каймары, Мара... Созвучий круг – прибежище кошмара. Прав Пушкин – звукам воли не давал. Тоскует. Пьёт. Да кто его ссылал? Да на свободе – мало воли, что ли? А он ушёл от этой самой воли – он этой воли сам не пожелал. Судьба – усилье гордого ума. А чем они венчаются, усилья? Иронией... Ты спасена, Россия: мы сами по себе и ты – сама. Сороковые годы – вещь в себе. Скудеют мысли – поумнели звуки. Себе довлеет слово. Сами руки все тянутся то к лепке, то к резьбе... Невидимый, незрячий мелкий дождь. Накопится – и в бочку капля капнет. Терпи за сорок лет, российский Гамлет, - И самого себя ты не убьёшь. Накопится – и капнет. И молчок. И тишины никто не разумеет – она накапливается, немеет... А дождь по имени: мусеничок Другое бытиё – другой словарь, где так ясна и так невинна Сумерь, где жив мужик, покуда он не умер, как всякая живая божья тварь. Здесь Родос – прыгни! Здесь, моя душа. Пускай в Европе вольность шевелится – свобода исподволь и хороша. Ах родина! А речь твоя, а лица... Ты прав, мой гений: втайне и вчерне, и тем милей, что вовсе беззаботна. Что мысль моя? Ужель она свободна, Коль так мертвит и давит сердце мне? Пусть выбирает форму матерьял. На то и опыт мой и очи зорки, чтоб вещий смысл народной поговорки надменную премудрость поверял. Он вышел. Тихо, влажно – и со щёк щекотного дождя не вытирает. Российский мученик, всё повторяет Как слово милости: му-се-ни-чок...              *** Глядит, как лорд британский, разбойник и поэт Евгений Боратынский четырнадцати лет. Минует четверть века, и полагает он стихиям человека хранительный закон. Лишь только то, что плоско, наш плоский ум вместит – лишь маленькую блёстку, которая блестит; а нам и это льстит, как похвала подростку. Создатель «Недоноска» отчаянно грустит. И всё ж, себя измучив, не ступит он за край, где       обитает                   Тютчев. Не надо, не ступай. Ты здесь. Ты утешенье тому, кто там бывал. Тебя воображенье убило наповал. А что? А страх житейский, тревога о жене – как тот припадок детский, как те слова вчерне... Л. Майская          Он по – российски Родину любил...                           К 200 – летию Е. Баратынского В год юбилея, кланяясь поэту, Спешим сюда, скорее для того, Чтобы под сводом неба Мары светлой Почувствовать присутствие его. Великим не был он и не был гением, Он истинным поэтом был: Воспел просторы эти наш Евгений, По-русски свято Родину любил. Не оттого ль здесь зори так играют, Что свет его живёт во всех сердцах? Поэты без следа не умирают, Горят, не прогорая до конца. Манит раздолье этих мест прекрасных Тропинками поэта побродить. Мы обещаем Маре милой, ясной Её по-баратынски возродить. О. Мандельштам               *** Дайте Тютчеву стрекозу – Догадайтесь почему! Веневитинову – розу. Ну, а перстень – никому. Баратынского подошвы Изумили прах веков, У него без всякой прошвы Наволочки облаков. А ещё над нами волен Лермонтов, мучитель наш, И всегда одышкой болен Фета жирный карандаш. В. Острижный          Праздник поэзии в Маре Лето в солнечном тонет пожаре. Сенокосом июнь плодоносит. В многолюдной и праздничной Маре Сердце жадно поэзии просит. Всё её здесь наполнено духом, В самом центре Отчизны Российской. Так и кажется в роще, под лугом, Вот навстречу шагнёт Боратынский. И замрёт, внимая чуду, округа, И берёз оживут хороводы, И воскреснут, сменяя друг друга, Мадригалы, элегии, оды. Полетят над родными полями Негасимые, вечные строки, Возжигая ответное пламя У соседних Тархан, на востоке, Константиново им озарится. И в июньской, коротенькой хмари Полыхнёт над Москвою зарница, Салютуя сегодняшней Маре. К. Павлова         Е. А. Баратынскому Случилося, что в край далёкий Перенесённый юга сын Цветок увидел одинокий, Цветок отеческих долин. И странник вдруг припомнил снова, Забыв холодную страну, Предела дального, родного Благоуханную весну. Припомнил, может, миг летучий, Миг благодетельных отрад, Когда впивал он тот могучий, Тот животворный аромат. Так эти, посланные вами, Сладкоречивые листы Живили, будто бы вы сами, Мои заснувшие мечты. Последней, мимоходной встречи Припомнила беседу я: Все вдохновительные речи Минут тех, полных бытия! За мыслей мысль неслась, играя, Слова, катясь, звучали в лад: Как лёд с реки от солнца мая, Стекал с души весь светский хлад. Меня вы назвали поэтом, Мой стих небрежный полюбя, И я, согрета вашим светом, Тогда поверила в себя. Но тяжела святая лира! Бессмертным пламенем спалён, Надменный дух с высот эфира Падёт, безумный Фаэтон! Но вы, кому не изменила Ни прелесть благодатных снов, Ни поэтическая сила, Ни ясность дум, ни стройность слов, - Храните жар богоугодный! Да цепь всех жизненных забот Мечты счастливой и свободной, Мечты поэта не скуёт! В музыке звучного размера Избыток чувств излейте вновь; То дар, живительный, как вера, Неизъяснимый, как любовь. П. Плетнёв К рукописи Б[аратынско]го стихов Быть может, милый друг, разгневанные боги Внезапно уведут меня с земной дороги, И свеет лёгкий ветр следы моих шагов; Быть может, ни один из юношеских снов Не сбудется со мной; и в тайном отдаленье, Как жертву, ждёт меня холодное забвенье. Пусть свиток сей хранит руки моей черты, И сбудется со мной хоть часть моей мечты! С благоговением потомок просвещённый Рассматривать начнёт твой свиток драгоценный И (любопытствуя, по чуждому перу) Прочтёт мои стихи – и весь я не умру! А. Пушкин Баратынскому. Из Бессарабии Сия пустынная страна Священна для души поэта: Она Державиным воспета И славой русскою полна. Ещё доныне тень Назона Дунайских ищет берегов; Она летит на сладкий зов Питомцев муз и Аполлона, И с нею часто при луне Брожу вдоль берега крутого; Но, друг, обнять милее мне В тебе Овидия живого.              Баратынскому Я жду обещанной тетради: Что ж медлишь, милый трубадур! Пришли её мне, Феба ради, И награди тебя Амур.              К Баратынскому Стих каждый в повести твоей Звучит и блещет, как червонец. Твоя чухоночка, ей-ей, Гречанок Байрона милей, А твой зоил прямой чухонец. Автограф стихотворения А. С. Пушкина "Баратынскому" Пушкин А. С. "Баратынскому" Середина ноября 1827         Евгений Онегин          Глава третья               XXX Певец Пиров и грусти томной Когда б ещё ты был со мной, Я стал бы просьбою нескромной Тебя тревожить, милый мой: Чтоб на волшебные напевы Переложил ты страстной девы Иноплеменные слова. Где ты? приди: свои права Передаю тебе с поклоном... Но посреди печальных скал, Отвыкнув сердцем от похвал, Один, под финским небосклоном, Он бродит, и душа его Не слышит горя моего.       Глава четвёртая               XXX Но вы, разрозненные томы Из библиотеки чертей, Великолепные альбомы, Мученье модных рифмачей, Вы, украшенные проворно Толстого кистью чудотворной Иль Баратынского пером, Пускай сожжёт вас божий гром! Когда блистательная дама Мне свой in-quarto подаёт, И дрожь и злость меня берёт, И шевелится эпиграмма Во глубине моей души, А мадригалы им пиши!         Глава пятая               III Но, может быть, такого рода Картины вас не привлекут: Всё это низкая природа; Изящного не много тут. Согретый вдохновенья богом, Другой поэт роскошным слогом Живописал нам первый снег И все оттенки зимних нег; Он вас пленит, я в том уверен, Рисуя в пламенных стихах Прогулки тайные в санях; Но я бороться не намерен Ни с ним покамест, ни с тобой, Певец финляндки молодой!* * Упоминается финляндская зима в «Эде» Е. А. Баратынского Н. Сатин ... В его груди любила и томилась             Прекрасная душа И ко всему, прекрасному стремилась.             Поэзией дыша; Святой огонь под хладной сединою             Он гордо уберёг, Не оскудел, хоть и страдал душою             Средь жизненных тревог. ............................................................ О, сколько раз с горячим рукожатьем,             С слезою на глазах, Он нам твердил: вперёд, младые братья,             Пред истиной всё прах! И. Северянин               Боратынский Ложь радостей и непреложье зол Наскучили взиравшему в сторонке На жизнь земли и наложили плёнки На ясный взор, что к небу он возвёл. Душой метнулся к северу орёл, Где вздох крылатый теплится в ребёнке, Где влажный бог вкушает воздух тонкий И речи водопада внемлет дол. Разочарованному обольщенья Дней прежних не дадут отдохновенья И горького не усладят питья. С оливой мира смерть, а не с косою. Так! в небе не смутит его земное: Он землю отбывал без бытия... О. Столяров               Мара Российская пустошь. Могилы, Утопленные травой. Надменно вечность забыла, Что здесь был угол живой. Стоят, уцелевшие чудом, Надгробья укором немым... Мы светом, бьющим оттуда, Как правило, не дорожим. Но это не то запустенье, Которого жаждет душа... Растенье вцепилось в растенье, Молитвою скорбной дыша. В. Шаламов         Баратынский Мы втроём нашли находку – Одинокий рваный том, Робинзоновой походкой Обходя забытый дом. Мы друзьями прежде были, Согласились мы на том, Что находку рассудили Соломоновым судом. Предисловье – на цигарки, Первый счастлив был вполне Неожиданным подарком, Что приснится лишь во сне. Из страничек послесловья Карты выкроил второй – Пусть на доброе здоровье Занимается игрой. Третья часть от книги этой – Драгоценные куски – Позабытого поэта Вдохновенные стихи. Я своей доволен частью И премудрым горд судом, Это было просто счастье – Заглянуть в забытый дом.