«Ныне в минуты отдохновения, я перевожу и сочиняю небольшие пиесы и, по правде говоря, ничто я не люблю так, как поэзию. Я очень желал бы стать автором».

«Теперь мы устремлены в прекрасную и классическую Италию, но замечу: жизнь в чужих краях тем более прекрасна, что начинаешь больше любить свое отечество… Я вернусь исцелённым от многих предубеждений и полный снисходительности к некоторым действительным недостаткам, которые у нас есть и которые мы с удовольствием преувеличиваем».

        Из писем к матери.

***

«Ты дух мой оживил надеждою возвышенной и новой».

        Об А. А. Дельвиге.

***

«Совершим с твёрдостью наш жизненный подвиг. Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия, а главное из них — унылость».

«Потеря Дельвига для нас незаменяема. Ежели мы когда-нибудь и увидимся, ежели ещё в одну субботу сядем вместе за твой стол, — боже мой! Как мы будем ещё одиноки! Милый мой, потеря Дельвига нам показала, что мы говорили, не зная полного значения наших выражений».

«Выразить чувство, значит разрешить его, значит овладеть им».

«Эти последние десять лет существования, на первый взгляд не имеющего никакой особенности, были мне тяжелее всех годов моего финляндского заточения».

        Из писем к П. А. Плетнёву.

***

«Поблагодарим провидение за то, что оно нас подружило и что каждый из нас нашёл в другом человека, его понимающего, что есть ещё несколько людей по уму и по сердцу».

«Человеку, не находящему ничего вне себя для обожания должно углубиться в себя»

«Всякий писатель мыслит, следственно, всякий писатель, даже без собственного сознания — философ. Пусть же в его творениях отразится собственная его философия, а не чужая».

«Вынесть сердце своё свежим из опыта жизни, не позволить ему смутиться ими, вот на что мы должны обратить наши нравственные способности».

        Из писем к И. В. Киреевскому.

***

«В Финляндии я пережил всё, что было живого в моём сердце. Её живописные, хотя угрюмые горы походили на прежнюю судьбу мою, также угрюмую, но, по крайней мере, довольно обильную в отличительных красках. Судьба, которую я предвижу, будет подобна русским однообразным равнинам…»

«Поздравляю вас с будущим, ибо у нас его больше, чем где-либо; поздравляю вас с нашими степями, ибо это простор, который никак не заменят здешние науки; поздравляю вас с нашей зимой, ибо она бодра и блистательна и красноречием мороза зовёт нас к движению лучше здешних ораторов; поздравляю вас с тем, что мы в самом деле моложе двенадцатью днями других народов и посему переживём их, может быть, двенадцатью столетиями».

        Из писем к Н. В. Путяте.

***

«Про «Онегина» что и говорить! Какая прелесть! Какой слог блестящий, точный и свободный! Это рисовка Рафаэля, живая и непринужденная кисть живописца из живописцев».

        Из письма к Н. А. Полевому.

***

«Благодарю тебя за письмо, милый Пушкин: оно меня очень обрадовало ибо я очень дорожу твоим воспоминанием. Внимание твоё к моим рифмованным безделкам заставило бы меня много думать о их достоинстве, ежели б я не знал, что ты столько же любезен в своих письмах, сколько высок и трогателен в своих стихотворных произведениях... Жажду иметь понятие о твоём Годунове. Чудесный наш язык ко всему способен, я это чувствую, хотя не могу привести в исполнение. Он создан для Пушкина, а Пушкин для него. Я уверен, что трагедия твоя исполнена красот необыкновенных. Иди, довершай начатое, ты, в ком поселился гений! Возведи русскую поэзию на ту степень между поэзиями всех народов, на которую Пётр Великий возвёл Россию между державами. Соверши один, что он совершил один; а наше дело — признательность и удивление».

        Из письма к А. С. Пушкину.

***

«Пишу к вам под громовым впечатлением, произведённым во мне и не во мне одном ужасною вестью о погибели Пушкина. Как русский, как товарищ, как семьянин, скорблю и негодую. Мы лишились таланта первостепенного, может быть, ещё не достигшего своего полного развития, который совершил бы непредвиденное, если бы разрешились сети, расставленные ему обстоятельствами, если бы в последней, отчаянной его схватке с ними судьба преклонила весы свои в его пользу. Не могу выразить, что чувствую; знаю только, что я потрясён глубоко и со слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю: зачем это так, а не иначе?».

        Из письма к П. А. Вяземскому.

***

«Естественно ли, что великий человек, в зрелых летах, погиб на поединке, как неосторожный мальчик? Сколько тут вины его собственной, чужой, несчастного предопределения? В какой внезапной неблагосклонности к возникающему голосу России провидение отвело око свое от поэта, давно составлявшего её славу и ещё бывшего её великою надеждою? Он только что созревал. Что мы сделали, Россияне, и кого погребли!».

        Из письма к жене на смерть А. С. Пушкина.

***

«…И Вы называете это жизнью! Нет, беспрерывный покой не может называться жизнью. Я бы даже предпочёл в полном смысле несчастие — невозмутимому покою. По крайней мере живое и глубокое чувство захватило бы мою душу, по крайней мере сознание моих бедствий удостоверяло бы меня в том, что я существую. В самом деле, я чувствую, что мне всегда нужно что-либо опасное, что бы меня занимало, — иначе я скучаю».

«Во мне весёлость — усилие гордого ума, а не дитя сердца».

«Я хотел быть оригинальным, а оказался только странным».

«Я очень наслаждаюсь путешествием и быстрой сменой впечатлений. Железные дороги чудная вещь: это апофеоза рассеяния. Когда они обогнут всю землю, на земле не будет меланхолии».

«Гордость ума и права сердца — в борьбе беспрестанной. Иную пьесу любишь по воспоминанию чувства, с которым она написана, — переправкой гордишься потому, что победил умом сердечное чувство».

«Что касается до слога, надобно помнить, что мы для того пишем, чтобы передавать друг другу свои мысли: если мы выражаемся неточно, нас понимают ошибочно, или вовсе не понимают».

«У меня солнце в сердце, когда подумаю о будущем».

«Лучшая мечта моей поэтической гордости состояла бы в том, чтобы в память мою посещали Финляндию будущие поэты».