Главная страница Как говорила моя бабушка...                 Автобиографическая повесть Нейтральная территория. Повесть Воспоминания глядят в глаза. Рассказ Володька был однолюбом. Рассказ

Воспоминания глядят в глаза...

Повести и рассказы

(Тамбов, 2008)

Нейтральная территория

Повесть

1.

В автобус Денисов попал чудом. Билетов на ближайшие рейсы не было, желающих уехать – масса. Да и день такой – пятница, впереди – два выходных, всем надо непременно куда-то отправляться. Денисов всегда удивлялся: как это людям охота ездить в душных автобусах на дальнее расстояние? Многие его знакомые даже в Москву ездят автобусом. Десять часов – с ума сойти! Часа два – ещё куда ни шло, но десять...

На автовокзал он прибежал взмыленный, проклиная свою несообразительность: надо было заранее взять билет, хотя бы сегодня утром, а лучше всего – ещё вчера. Не догадался... А если двухчасовым рейсом не уехать, - всё пропало: встреча не состоится; а надо ещё и номер в гостинице заказать.

С завистью глядя на счастливчиков с билетами, медленно проходивших в салон автобуса, Денисов изо всех сил старался не думать о том, что будет, если он не уедет этим рейсом. Он нерешительно топтался у самой двери, сбоку от очереди, и когда последний пассажир с билетом загородил спиной контролёршу, кто-то толкнул Денисова в спину, шепнув: «Давай, лезь, там разберёмся...». Денисов краем глаза заметил парня в спортивной одежде и боком пролез в дверь. То ли контролёрша действительно не заметила, как они вошли, то ли не хотела замечать, во всяком случае, Денисов и находчивый парень уже сидели в автобусе – даже места свободные были! «Теперь-то уж меня отсюда никакой силой не вытащишь», - подумал он...

Автобус плавно проезжал мимо полей, которым нечем было ещё порадовать глаз человека: весна выдалась затяжная: начало апреля, а «ещё в полях белеет снег», пронизывающий ветер напоминал скорее позднюю осень, чем весну.

Немного успокоившись от чрезмерного волнения, связанного с посадкой, Денисов вспомнил, как год назад, тоже в начале апреля, он уезжал в Москву. Поездом, конечно. Тогда весна была ранняя, утреннее солнце весело светило в окна вагона. В купе было жарко, и Денисов подолгу стоял у окна в коридоре. Он любил эти мгновения нетягостного одиночества – смотреть на мелькающие деревья и дома, на людей, которые тебя не знают и которых не знаешь ты; гадать: кто, интересно, вон та женщина, идущая по перрону рядом с замедляющим ход поездом? Кого она встречает? Или просто идёт по своим делам? Денисов часто ловил себя на мысли, что ему хочется знать каждую человеческую жизнь – это так интересно! И о каждом ему хотелось написать. Он был убеждён, что в жизни любого человека есть - обязательно есть! - выдающееся событие. Коллеги-журналисты подшучивали над Денисовым, особенно старался Женька Хворостов из промышленного отдела: «Валя, - говорил он вкрадчиво, - сегодня ко мне одна тётя приходила, на ЖКО жаловалась. Такая загадочная женщина... По-моему, в её жизни много выдающихся событий. Ты бы написал о ней. Она и адрес оставила...».

Денисов сначала злился, а потом перестал: в конце концов, все Женькины шутки сводились к хорошему разговору о жизни вообще, о литературе, в частности. Валентин любил эти беседы: Женька – человек с юмором, афоризмами так и сыплет, но анекдотов не любит, как и Денисов; читает запоем, не всё подряд, конечно, но и не только классику. Хоть в промышленном отделе работает, а за новинками литературы следит и часто снабжает Денисова только что вышедшими книгами: ему их в обществе книголюбов специально оставляют. Но, самое главное, Женька – друг. Никто не согласился дежурить в пятницу за Денисова, ссылаясь на неотложные дела, а Женька сам вызвался: душа почувствовала ответственный момент в жизни товарища.

А момент и вправду был ответственный. Тогда, в Москве, Денисов познакомился с женщиной. Она встречала мужа, с которым Денисов ехал в одном купе. За долгую дорогу они обсудили массу проблем. Сосед недавно защитил докторскую диссертацию. Узнав, что Денисов – журналист, стал говорить о газетной работе так, как будто всю жизнь был штатным работником редакции. У Денисова создалось впечатление, что Павел Николаевич – так звали его нового знакомого – знал буквально всё: какой вопрос ни затронь, - обстоятельный разговор.

«Может, мне о нём написать, - думал Денисов, глядя на высокий лоб собеседника. – Сорок лет, а уже доктор наук. И главное – прост и скромен. Симпатичный человек...».

Павел Николаевич выглядел моложе сорока, одет был без претензий на моду, но костюм сидел на нём безупречно, воротничок рубашки и манжеты были белоснежными, хотя в дороге провёл не один час. Чувствовалась в нём и внутренняя опрятность, аккуратность. О докторской диссертации сказал как-то вскользь, не хвастаясь, не придавая этому событию особого значения.

«Значит, горбом звание заработал, - с удовлетворением подумал Денисов. – Напишу о нём, ей-богу, напишу. Не в свою газету, конечно, - к нашей области он не имеет отношения, а в «Труд», например, или в «Советскую Россию», или в «Известия». Женька давно уже в центральных газетах печатается, и я попробую...».

С этой мыслью Денисов и вёл дальнейшие разговоры с Павлом Николаевичем, задавал вопросы уже профессионально, но блокнот достать не решался – надеялся на память: «В гостинице быстро всё запишу».

Когда голос из репродуктора сообщил: «Поезд прибывает в столицу нашей Родины...», Павел Николаевич, уже одетый, не отходил от окна, на вопросы отвечал односложно, и видно было, что ему не до разговоров. «Наверное, его жена встречает, - догадывался Денисов. – Небось, красавица...».

Но к двери вагона подбежала обыкновенная женщина, в светлом плаще, с густыми рыжими волосами того хорошего оттенка, который не раздражает ненатуральностью, крикливостью, а заставляет обратить внимание: хорошо, красиво, естественно.

- Познакомься, Ирочка, это Валентин Денисов, журналист. Мы с ним приятно провели время.

Денисов пожал протянутую руку и тут же стал прощаться. Павел Николаевич – то ли от избытка чувств (с любимой женой встретился!), то ли потому, что Денисов ему тоже понравился, - достал маленький блокнотик («Подумать только! У него даже визитной карточки нет!»), каллиграфическим почерком записал адрес, вырвал листок и протянул Денисову:

- Вы же в Москве целую неделю будете, приезжайте к нам – в гостинице надоест...

- Да-да, приезжайте, - улыбнулась жена.

И они расстались.

Неделя - с совещаниями, встречами с бывшими однокурсниками, с посещением факультета журналистики МГУ, который Денисов заканчивал и чем очень гордился, - пролетела быстро, и к Павлу Николаевичу он так и не попал. Да и не очень удобно было: ну, познакомились в поезде, поговорили... Сведений о докторе наук Денисов так и не записал, а потом и вовсе забыл о задуманном очерке.

Примерно через месяц после возвращения Денисова из Москвы на собрании обсуждался вопрос о творческом росте журналистов, и главный редактор недвусмысленно намекнул, что особого роста журналистского мастерства в их коллективе не наблюдается, очерк как жанр совсем исчез с газетных полос, не говоря уж о том, что некоторым журналистам давно пора печататься в центральной прессе.

- Кроме Евгения Хворостова, - сердито говорил редактор, - никого не увидишь на страницах «Советской России» или «Известий». Думаю, это не от неумения, а от нежелания, а попросту – от лени...

Денисов вспомнил свою поездку в Москву, где на совещаниях тоже говорили о творческом росте, вспомнил о Павле Николаевиче и, не откладывая в долгий ящик, после собрания записал всё, что ещё осталось в памяти от той встречи. Для очерка материала было явно мало. Личность учёного совсем не вырисовывалась. «Надо написать Павлу Николаевичу письмо, - решил Денисов. – Попрошу прислать автореферат докторской диссертации, чтобы иметь представление о его научной работе».

Вечером письмо было написано, Денисов отнёс его на Главпочтамт, не надеясь на криво висящие на углах улиц облезлые ящики. Когда уже выходил из здания, вспомнил, что не передал привет Ирине - жене Павла Николаевича. Подосадовал на себя за несообразительность...

Ответ пришёл неожиданно быстро. В толстом конверте лежал автореферат диссертации. Денисов открыл обложку и увидел сложенный вдвое небольшой листок бумаги. Развернул. Писала Ирина: «Уважаемый Валентин (извините, не знаю Вашего отчества), Павел в заграничной командировке, а письмо Ваше я распечатала потому, что Павел просил меня всю его корреспонденцию прочитывать и, по возможности, отвечать. Автореферат я Вам посылаю, хотя и не очень приветствую Ваше желание написать о Павле в газету. Он этого не любит. Но Вам, журналисту, виднее. При очередном телефонном разговоре с мужем я всё-таки скажу ему о том, что Вы готовите о нём очерк. Право, не знаю, как он на это отреагирует. А его согласие необходимо, так ведь? Жаль, у нас нет Вашего телефона, я бы Вам позвонила. На всякий случай пишу свой домашний номер: может быть, у Вас в процессе работы возникнет какой-то вопрос - я отвечу, если смогу, конечно. Ирина».

Денисов прочитал письмо несколько раз. Оно его почему-то взволновало, Хотя тон письма был деловой – ответ на его просьбу. Но он всё пытался найти что-то между строк, написанных красивым почерком, грамотно. Грамотность Денисов отметил сразу. Он болезненно реагировал на ошибки вообще, а в газетных материалах, которые ему приходилось читать, - особенно; свои статьи перечитывал по несколько раз. Письмо Ирины в этом отношении было безукоризненным. «И стиль хороший», - подумал Денисов. Но что же он хотел прочитать в письме помимо ответа на свою просьбу прислать реферат? Тем более, писал-то он Павлу Николаевичу, а Ирина выполняла в данном случае роль его секретаря. Возможно, он ожидал от неё слов сожаления, что тогда, будучи в Москве, не заехал к ним. Он не очень отчётливо представлял Ирину: видел-то всего минуту. Помнит только светлый плащ и красивые волосы. «Кажется, глаза у неё зелёные. А может, и не зелёные...».

С мыслями об Ирине Денисов и заснул. На работе хотел познакомиться с рефератом Павла Николаевича, но ничего не получилось: дважды приглашал редактор, заходил Женька Хворостов со свежим номером «Нашего современника».

- Видал? – прямо от двери восторженно закричал он, держа перед собой раскрытый журнал. – Пошли наши в гору!

- Не понял...

- Подборка стихов на две страницы!

- Твоих, что ли?

- Если бы... Семёна Милосердова! Пора, давно пора ему в столице печататься, а то всё в районке да в нашей изредка.

- Так уж и изредка... Я его чуть не в каждую литстраницу ставлю, вызывая неудовольствие некоторых его товарищей по перу.

- Точнее, недругов по перу, - засмеялся Женька. – А теперь-то, после такой публикации, что будет!

- У-у-у, - Денисов даже встал из-за стола, взял у Женьки журнал. – Оставь, я подготовлю информацию об этом. Такое не каждый день случается.

- Даже не каждый год, - уточнил Женька.

Поздно вечером, сделав в своей холостяцкой 12-метровке уборку, подготовив на завтра отутюженный костюм (решили с Женькой сходить на премьеру спектакля), Денисов сел за чтение реферата Павла Николаевича. Рядом лежало письмо Ирины. Пробежал по строчкам. Повернулся к входной двери, посмотрел по сторонам, как будто его мог кто увидеть, и поцеловал то место на листке, где было написано слово «Ирина»... Полистал реферат. Научные идеи, изложенные в нём, не вызывали интереса. Да и вряд ли что-то заинтересовало бы сейчас Денисова. Он сам удивлялся своему состоянию. «Влюбился я, что ли? Я её и видел-то минуту...».

Скорее всего, в молодом мужчине вновь пробудилось желание любить, которое было так велико десять лет назад, когда он встретился с Сашей...

2.

Милицейский свисток заставил Денисова обернуться. Девушка, перебегавшая дорогу, хотела повернуть назад, но машины пошли сплошным потоком, и она остановилась посреди проезжей части. Совсем ещё молоденький гаишник взмахнул своим жезлом, машины затормозили, и девушке ничего не оставалось, как идти прямо к блюстителю порядка. Денисов, стоя на переходе в ожидании зелёного света, увидел, как гаишник схватил девушку за руку: видимо, она пыталась убежать. Денисов решил подойти. Девушка убеждала блюстителя порядка, что она нарушила правила впервые, что она очень торопится в институт, а теперь уже окончательно опоздала.

- А вот если бы дошли до светофора, всё было бы в порядке... А сейчас придётся уплатить штраф.

Девушка растерянно взглянула на подошедшего Денисова, который вдруг ни с того ни с сего закричал на неё:

- Сколько тебе раз говорить, чтобы ты не переходила, где не положено! – он повернулся к гаишнику. – Это моя сестра, студентка. Вы уж простите её на первый раз, а я с ней проведу беседу. Конечно, можно и штраф уплатить...

Денисов достал своё журналистское удостоверение:

- Выписывайте на меня...

Гаишник взглянул на документ, сделал под козырёк и снисходительно сказал:

- Ладно, идите... Симпатичная у Вас сестра, только пусть больше не нарушает...

Денисову пришлось провожать нарушительницу до светофора.

- Спасибо, что выручили, - поблагодарила девушка.

- Вы меня извините, что я так резко... Сам не знаю, как это у меня вырвалось. Но что было делать? Иначе он бы не отстал. Видели, какой молодой, пока ещё чётко по инструкции работает...

- Я вначале просто опешила: какой-то брат вдруг объявился. – Девушка засмеялась. – А потом сообразила, что Вы меня решили выручить. Да я бы и штраф заплатила, но ведь в институт сообщат, на комсомольском собрании будут обсуждать... В общем, спасибо Вам... О, как раз зелёный свет загорелся, я пошла.

- Постойте, постойте, - Денисов загородил ей дорогу. – А зовут-то Вас как?

- Саша... То есть Александра... А Вас?

- Валя... То есть Валентин...

Они одновременно рассмеялись, и Денисов вдруг осмелел:

- А что, Саша-Александра, не сходить ли нам в кино? В институт Вы всё равно опоздали...

- Нет, я не опоздала. Это я ему, милиционеру, неправду сказала. Мне в библиотеку надо – курсовую работу пишу.

- Ну, тогда тем более. Курсовая немного подождёт. А мы кино посмотрим...

- Нет, в кино не хочется... Давайте лучше по Набережной погуляем, погода...

- Так себе, - закончил Денисов. – Но дождя нет, и то хорошо.

Стояла середина апреля, а тепла ещё не было. Александра была в сером полупальто, которые тогда входили в моду, в юбке – тоже серого, но более тёмного цвета. Русые волосы развевались на апрельском ветру.

- Не холодно без головного убора? – спросил Денисов.

- Нет, не холодно. Не люблю я эти головные уборы.

- А зимой?

- Зимой – другое дело.

Сам Денисов был в чёрном берете и чёрном болоньевом плаще. Ему было, мягко говоря, не жарко. Он не рассчитывал сегодня на прогулку и оделся достаточно легко для ветреной погоды. Дом, в котором он жил, располагался недалеко от редакции, ходил Денисов всегда пешком. Пальто с каракулевым воротником надевать было уже неудобно: весна всё-таки! Кожаную куртку (мечта нескольких лет!) ещё не приобрёл. Приходилось довольствоваться плащом. Он был куплен только в прошлом году, выглядел совсем новым и очень шёл к чёрному берету. Чтобы чернота не была сплошной (под плащом был ещё чёрный свитер), Денисов купил белый шарф и в таком наряде выглядел достаточно интеллигентно.

За модой он особенно не гнался, но вещи всегда покупал хорошего качества, и они сидели на нём безукоризненно. Обладая спортивной фигурой, он не заботился о её сохранении: не ограничивая себя в еде (в детстве наголодался!), но и не злоупотребляя, Денисов был стройным молодым человеком выше среднего роста. Волосы, светло-русые в детстве, к двадцати годам стали темнеть, а в двадцать пять приобрели какой-то «полубрюнетистый» цвет, как определил Женька Хворостов. У Женьки и в школьные, и в студенческие годы, и теперь был белёсый чубчик, поэтому он и в двадцать пять выглядел мальчиком. Но, как сам о себе любил говорить, - «Давно уже не мальчик я, а муж», - имел жену, сына и дочь. «Догоняй, друг, - внушал он Денисову, - Женись – и сразу двойню...».

...Гуляли часа полтора. Денисов замёрз, но бодрился. Узнал, что Саша учится в пединституте на третьем курсе филфака, живёт с мамой, мечтает поехать по распределению в хорошее село учить детей. «А в плохие сёла кто же поедет?» - хотел спросить Денисов, но промолчал, только внимательно сбоку посмотрел на Александру. Она, видимо, почувствовала, что как-то не так выразилась, и пояснила:

- Хорошее село - не в смысле «богатое», а чтобы люди были хорошие, добрые. Хочу, чтобы дети меня любили.

- А взрослые? – полушутя спросил Денисов и подумал: «А могла бы эта будущая сельская учительница родить мне двойню?».

- И взрослые тоже, - серьёзно ответила девушка...

Больше года Денисов встречался с Александрой. Они ходили в кино, посещали кафе-мороженое, но чаще всего гуляли по Набережной. Говорили о литературе, о газете, в которой работал Денисов. Саша честно призналась, что читает с интересом только литературную страницу. Назвала несколько рецензий, написанных Денисовым. Ему было приятно услышать это.

- Я всё-таки филолог, - с гордостью сказала она, - и должна быть в курсе литературных событий. Пытаюсь читать и другие статьи, но... – Она слегка смутилась, но договорила: - Скучновато, очень уж официально...

- Учтём мнение читателя-филолога, - пообещал Денисов.

Александру направили работать в сельскую школу, где она проходила практику на последнем курсе и откуда пришёл в ректорат запрос на неё, как молодого специалиста. В этом селе Денисов бывал не раз – там родился Женька Хворостов и до женитьбы часто приглашал друга в гости к родителям. У них на квартире и жила Саша во время практики. Денисов дважды приезжал к ней, заодно выполнял поручение Женьки: отвозил в село городские продукты, а оттуда родители передавали сыну разные соленья-варенья. Женькина мама пекла изумительные воздушные плюшки и, накормив Денисова, давала с собой два пакета – для него и для Женькиной семьи. И всю обратную дорогу в автобусе Денисов наслаждался непередаваемым ароматом плюшек, исходившим из объёмистой сумки. Когда-то и его мама... Он обрывал воспоминания и старался думать о другом. Но рано ушедшую из жизни маму не забывал и до сих пор тосковал по ней. Ему так не хватало её советов! С ней можно было говорить обо всём. Она умела слушать. Она его понимала. Получив похоронку на мужа, она всю любовь сосредоточила на сыне. И, будучи молодой вдовой, о замужестве не помышляла. Очень хотела, чтобы её Валечка получил высшее образование. Радовалась, что поступил в МГУ, что окончил университет и вернулся домой. Мечтала женить его «на порядочной девушке» и дождаться внуков. Не дождалась.

«Вот переживала бы она сейчас за меня, - думал Денисов. – Интересно, понравилась бы ей Саша? Считала бы она её “порядочной девушкой”?..».

С Александрой он до её окончательного отъезда на работу так и не объяснился, хотя чувствовал, что не равнодушен к ней, но не был уверен, нравится ли ей он. Саша называла его братом, вспоминая давнее событие, и это вначале нравилось Денисову, но потом стало надоедать, и он несколько раз говорил:

- Ну, что ты всё «брат, брат». Пора по имени называть и на «ты». Я же...

- Пока не могу, простите... – смущалась Саша, и это огорчало Денисова.

«Может, у неё кто есть?», - думал он и тут же успокаивал себя: «Но мы же каждый выходной встречаемся, и она ни разу не отказалась от свидания...». Не отказалась-то – да, но когда Денисов делал какие-то намёки, пытаясь объясниться в любви, она переводила разговор на книги, на школьные проблемы... Целовать разрешала только в щёчку – при встречах и расставаниях. Действительно, как сестра. Домой к нему не заходила ни разу, хоть он и звал её после прогулок на чай. К себе тоже не приглашала. А ему очень хотелось познакомиться с её мамой. Александра даже не догадывалась о том, что из-за неё Денисов каждую неделю делал тщательную уборку квартиры. «А вдруг сегодня она согласится зайти?» - каждый раз с надеждой думал он. Ему казалось, что в уютной комнате, где все стены были заняты книгами, за вкусным чаем, который он любил больше других напитков и умел заваривать, ему легче будет объясниться с Сашей. Но она упорно отказывалась, говоря: «В следующий раз...».

Женька Хворостов ругал Денисова, называл его растяпой, рохлей, набитым дураком:

- Что ты всё мямлишь? Скажи ей просто и твёрдо: «Александра, я тебя люблю!». Или письмо напиши... Тебе же не семнадцать лет!

- В семнадцать-то как раз легче было, о серьёзном не думалось...

В старших классах Денисов влюблялся по очереди во всех девчонок, но ни одной не признался в этом. На последнем курсе университета было серьёзное увлечение лаборанткой кафедры литературы Маргаритой, которую все называли «Рио-Рита»: она обожала танцы и часто в своей лаборантской комнатке, напевая вполголоса, танцевала с томом Пушкина или Лермонтова. Денисов собирался на ней жениться, но когда сказал ей об этом, она удивлённо посмотрела на него, улыбнулась:

- Дурачок, да я давно замужем. Я же старше тебя на четыре года...

- Замужем? – Денисов оторопел. – А как же ты со мной?..

- Ну, ты совсем дитя, Валечка... А ещё выпускник... без пяти минут...

Для Денисова это был удар. Он не мог больше встречаться с Рио-Ритой, всё время думал о её муже. А она, кажется, особенно и не переживала, тем более знала, что через короткое время молодой журналист уедет в свою провинцию, а она, естественно, не собиралась покидать столицу.

Эта «любовная травма», как выражался Женька Хворостов, долго не заживала. Денисов стал бояться знакомиться с женщинами и всё время отдавал работе. Газету он любил, часто брал домой материалы внештатников, письма читателей.

- И что ты не в моём отделе работаешь? – сетовал Женька. – Я бы всё свалил на тебя, а сам бы детей воспитывал. А то... ухожу на работу – они ещё спят, прихожу – они уже спят... В выходной – на рынок, по магазинам...б-р-р. Может, ты и хорошо делаешь, что не женишься... – Женька намотал на палец белёсый чубчик, прикрыл глаза, улыбнулся: - Нет, ты неправильно делаешь. Всё-таки хорошо быть женатым.

- И счастливым... – сказал Денисов.

- А почему ты думаешь, что будешь несчастливым?

- Сам не знаю...

Встреча с Александрой заставила Денисова критически посмотреть на свою жизнь. «И что это я, в самом деле, такая рохля? – ругал он себя. – Вот возьму и завтра всё ей скажу...». Но наступало завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, а он не объяснялся.

И только на автовокзале, провожая Сашу, за несколько минут до отхода автобуса, Денисов решился... Объяснение было каким-то путаным, он волновался, заикался...

- Короче говоря, - наконец-то твёрдо сказал он, - поработаешь немного в селе и переедешь в город. Здесь найдём место в школе. Квартира у меня есть... А у тебя мама здесь, нельзя же её оставлять одну...

- Как это – «немного»? – удивилась Саша. – Я должна по распределению три года отработать, иначе мне диплом не отдадут.

Денисов вспомнил, что вместо дипломов выпускникам вузов, действительно, выдавали удостоверения об окончании учебного заведения, и только после трёх лет «отработки» молодой специалист становился обладателем заветных «корочек». У Александры - диплом с отличием. «Конечно, она раньше, чем через три года, не уедет из села, - подумал Денисов. – Хорошо ещё, что село рядом с городом. Всего час на автобусе! Буду к ней в гости ездить. Да и она, наверное, в выходные к матери приедет...».

- Ну, что скажешь? – Денисов отпустил Сашину руку, которую всё время держал в своей: шофёр объявил об отправке.

Саша поднялась на первую ступеньку автобуса, обернулась, улыбнулась Денисову и сказала:

- До встречи, Валентин! Я напишу...

Так, впервые при прощании она назвала его по имени – единственный раз... А потом...

Это самое «потом» Денисов изо всех сил отгонял от себя. То, что случилось, ранило его ещё больнее, чем давний разрыв с Рио-Ритой. Тогда он был совсем молодой и о женитьбе думал, как о долге и чести. И если бы Рио-Рита не была замужем или захотела развестись с мужем, он, конечно, женился бы на ней.

Денисов представил Рио-Риту в своей квартире. Нет, не то. Ей больше подходила лаборантская, куда он частенько наведывался. Там она была хозяйкой. Он даже не знал, где она жила со своим мужем, провожать она разрешала только до метро...

«А Саша в мою комнатку вписалась бы, по-моему,– думал Денисов. – И явственно увидел её в своём любимом кресле. - Мы бы тут и вдвоём уместились. Телевизор бы смотрели, книжки читали, чай пили...».

... Сколько раз, в первые дни после отъезда Саши, Денисов порывался поехать к ней. Но обещанного письма от неё не было, а заявиться неожиданно в начале учебного года... Это ведь не практика... Тем более что заканчивалась уборочная страда, и надо было освещать в газете работу агитбригад, выступавших на полевых станах. А как освещать? С чужих слов? Это было бы не по-денисовски: он любил писать «с натуры». Поэтому и ездил, по заданию редакции, по районам. Села, где работала Саша, в графике у Денисова не было. Туда поехал Женька Хворостов – заодно и матери помочь убрать картошку. Когда встретились в редакции, он на вопрос Денисова о Саше, коротко сказал:

- Привет тебе а-агромный! Целыми днями в школе. Мать говорит, домой приходит поздно и чуть не до утра тетради проверяет. В общем, впряглась... На ноябрьские праздники обещалась приехать. Вот, тебе тут письмецо от неё.

Денисов взял незапечатанный конверт. Он на сто процентов был уверен, что Женька письмо не читал: не в его это правилах – читать чужие письма. И всё-таки ему было неприятно, что конверт не запечатан. Прочитал несколько поспешных, как показалось Денисову, строк: «Здравствуйте, брат Валентин! (Тут Денисов поморщился: «Опять брат!»). Вы не представляете, как я счастлива, что исполнилась моя мечта! Я работаю с детьми! Хоть и нелегко мне пока, но, думаю, привыкну. Труднее всего проверять тетради – их так много! Ведь у меня - пятые, шестые и седьмые классы. Очень большая нагрузка... Может быть, на ноябрьские праздники приеду. До свиданья. Александра».

«Да, не густо... – подумал Денисов и неожиданно для самого себя, с чувством обиды и горечи, положил конверт в папку «Письма читателей». – Даже не поинтересовалась, как я живу. И что значит – “может быть, приеду...”? А может, и нет? Почему? Ведь у детей, насколько помню, каникулы...».

Целый день Денисов ходил хмурый, материалы, которые шли по его отделу в завтрашний номер, прочитал почти равнодушно, чего с ним никогда не было. Уже вечером, перед уходом домой, вспомнил, что Женька сегодня не забежал к нему ни разу. Странно, странно... Денисов погасил свет, закрыл кабинет и, проходя мимо кабинета друга, толкнул дверь. Она была закрыта. Женька уже ушёл... Никогда не уходил, не попрощавшись, даже когда у него болели дети, и он буквально убегал, как только «пикало» шесть часов, всё равно успевал заглянуть к Денисову и сказать: «Пока!».

«Что-то он знает, а мне не говорит... Ведь Саша живёт на квартире у его матери. Может, она с Женькой поделилась какими-то мыслями о молодой учительнице?.. Может, соседи что-то узнали – в селе каждый человек на виду, тем более новый. Да ещё учительница, да ещё из областного центра...».

Так в невесёлых раздумьях возвратился Денисов домой. Квартира показалась ему неуютной, чужой.

- Нет, надо взять себя в руки, - вслух сказал Денисов и мысленно попросил прощения у комнаты, у кухни, у книг... - Всё здесь родное. Здесь жила моя мама, она читала эти книги... А Саша даже не зашла ни разу.

На другой день после планёрки Женька Хворостов подошёл к Денисову, взял под руку, привёл в свой кабинет и сказал:

- Садись, поговорить надо... Ты извини, что вчера ушёл, не попрощавшись – муторно как-то было на душе. Да и у тебя, чувствую, не лучше. Короче, дела такие...

И Женька рассказал всё, что смог узнать у матери о её молодой квартирантке. Когда Саша была ещё на практике, её иногда провожал до дома и даже заходил не надолго учитель географии. Говорили только об уроках, о книгах. Саша его немного знала по институту: он на третьем курсе учился, она - на первом. Факультеты их были в одном здании, и она иногда встречала его - активного комсомольца, участника художественной самодеятельности. Он хорошо читал со сцены стихи, играл на гитаре. И Саша как-то даже подумала: «Почему он не на филологический факультет поступил?». А потом он выпустился, она не встречала его и не знала, куда его направили на работу. Вспомнила, когда приехала на практику: он уже третий год преподавал в этой школе. Конечно, нашлись общие знакомые, молодые люди подолгу говорили об институте.

- Судя по всему, - сказал Женька, - он влюблён серьёзно. Мать говорит, глаз с неё не спускает...

- А она? – спросил Денисов.

- Матери призналась, что ей с ним интересно... Но самое главное: они на каникулах везут группу лучших учеников в Ленинград. Большинство ребят из Сашиного класса, она должна с ними быть - без учителя их не отпустят. А он свою группу сопровождает. Ну, и другие учителя тоже поедут...

Женька замолчал. Денисов ушёл к себе и, как ни странно, успокоился: «Вот теперь всё ясно. Ничего нет хуже неопределённости... Теперь мне понятно, почему она была так сдержанна со мной... как с братом... Ну, что ж, брат, так брат...».

3.

Из мира воспоминаний в реальность Денисова вернул сосед, который сидел в автобусе у окна и всё время дремал, а теперь собирался выходить.

- Ну, я приехал, а Вам – счастливый путь дальше, - сказал он.

Денисов поблагодарил, пересел к окну и... воспоминания снова овладели им.

... Реферат Павла Николаевича он всё-таки прочитал, и теперь имел все основания написать Ирине, чтобы выяснить кое-какие детали биографии её супруга. Из описания только научной деятельности очерк не получится. Надо выяснить, из какой он семьи, были ли в ней учёные, чем Павел Николаевич интересуется помимо науки. Хотя он тогда, в поезде, и рассказывал кое-что Денисову о себе, но журналисту хотелось узнать побольше. А главное - хотелось получить письмо от Ирины.

Так у них завязалась переписка, длившаяся полгода. Павел Николаевич всё ещё был за границей. Согласие на очерк он дал, но, как выразилась Ирина: «С большим трудом и под моим нажимом». Денисов напечатал материал на машинке и отправил Ирине: вдруг будут какие-то замечания? Она никаких замечаний не сделала, написала, что «видна рука профессионала». Кое-какие замечания сделал Женька Хворостов – так, по мелочи. И Денисов отправил очерк в «Известия».

За время переписки Денисов узнал о семье Самойловых много: она окончила Тимирязевскую академию, он – на пять лет раньше – МИФИ. Оба - москвичи. Он пошёл в науку, она устроилась работать на ВДНХ, где они и познакомились, когда Павел Николаевич собирал материалы для диссертации. У них сын восьмиклассник – «проницательный Всеволод», как называла его Ирина в письмах. Он как-то задал матери вопрос: «С кем это у тебя такая бурная переписка?».

Денисов тоже написал о себе – своеобразную биографию, в которой он особенно выделял недостатки: не умеет плавать («Разве это мужчина!»), боится грозы, любит писать письма и получать тоже. Но самый главный недостаток – не был женат («И, наверное, не женюсь никогда»).

Каждое письмо из Москвы было для Денисова радостью, которую он давно не испытывал. Чувствовал, что приобрёл друга, признался в этом Ирине. Она откликнулась на дружбу просто и без кокетства. «Не помню, чьи это строки, - писала она в очередном письме, - но они мне запомнились: “Дружба – это великое счастье. К сожаленью, встречается дружба не часто”».

В ответ Денисов процитировал строки из письма Марины Цветаевой к молодому критику Бахраху: «Я хочу от Вас чуда. Чуда доверия...».

В сентябре Женька Хворостов вместе с редактором должен был ехать в командировку в Москву, на ВДНХ: среди других областей, попавших на выставку достижений народного хозяйства, была и их родная область. Денисов радовался за друга и завидовал ему белой завистью: «Он увидит Ирину!». Но за день до отъезда Женька заболел: ангина, высокая температура. Он позвонил редактору и предложил вместо себя Денисова.

- А ему что там делать? – недовольно спросил редактор.

- Как что? – хриплым голосом возразил Женька. – Он хоть в отделе культуры работает, но не хуже меня пишет на любые темы... Кстати, в «Известия» отослал очерк об одном учёном... почти с мировым именем...

- Ладно, не хрипи, береги горло. Подумаем...

И Денисов поехал в Москву вместо Женьки. Накануне отъезда он вечером позвонил Ирине. К телефону подошёл... Павел Николаевич. От неожиданности Денисов положил трубку. И не мог потом объяснить себе, почему он это сделал. Ведь Ирина наверняка сказала ему о переписке. «Надеюсь, письма-то читать не давала, - подумал он. – А что в них особенного? Слова о дружбе? Да вряд ли она хранит мои письма – зачем они ей?».

Второй раз звонить не решился. Так и поехал без предупреждения. Ирина, работающая на ВДНХ, знала, что наряду со специалистами народного хозяйства на выставке будут и представители прессы. В заранее присланных списках значились редактор и заведующий промышленным отделом Евгений Хворостов. На них и были заказаны гостиничные номера. С этим разобрались быстро, и Валентин Денисов вселился в номер Евгения Хворостова. Номер редактора был через коридор. Они вместе выпили в буфете чай, обсудили вопросы прессконференции, которая предполагалась после знакомства с выставкой, и отправились на ВДНХ.

Конечно, Денисов волновался и изо всех сил старался, чтобы этого не заметил редактор. Ирину увидел среди встречающих думал, не узнает. Нет, узнал сразу – по пышным красивым волосам, по фигуре, по всему облику, который изо всех сил воспроизводил в памяти во время полугодовой переписки после той, минутной встречи...

Народу было много - наверное, из всех областей Союза. Люди проходили сплошным потоком, который направлялся организаторами к огромным стендам с обозначением области. Денисов увидел, как Ирина повела куда-то отделившуюся от общего потока группу, другие встречающие также забирали заранее, видимо, распределённые группы. Всё было чётко. «Кому мы-то достанемся?», - думал Денисов, продвигаясь вместе с редактором вслед за представителями своего облисполкома, председателями колхозов, директорами заводов. Денисов знал почти всех, со многими уже обменялся рукопожатиями.

Их группа досталась высокому молодому мужчине в очках. Они пошли к своим стендам. Денисов старался не пропустить ничего, делал записи в блокноте и с завистью поглядывал на тех, у кого были диктофоны. «Наверное, московские журналисты», - решил он. До провинции диктофоны ещё не дошли, и большинство представителей прессы держали в руках блокноты и авторучки. У редактора был фотоаппарат, который он отдал Денисову: «Снимай всё интересное. Во-первых, своё, конечно...». И он снимал, а сам думал: «Надо обязательно оставить несколько кадров для Ирины».

Он уже не надеялся увидеть её до прессконференции; у мужчины в очках, который был приставлен к их группе, спросить о ней не решился. Редактор поглядывал на часы: приближалось обеденное время. Денисов отошёл к соседнему стенду, посмотрел, хотел сфотографировать, повернулся и увидел, что к редактору подошла Ирина. Он поспешил к ним.

- Нет, не Евгений Хворостов, - говорил редактор. – Заболел, поэтому приехал Валентин Денисов. Он у нас возглавляет отдел культуры и искусства, но пишет и на другие темы.

- А разве это не искусство? – улыбнулась Ирина, показывая на стенды.

- Конечно, конечно, - согласился редактор и, увидев приостановившегося Денисова, сказал: - А вот и он, познакомьтесь...

Денисов был уверен, что Ирина скажет: «Мы знакомы», а она, наверное, думала, что эти слова произнесёт он. И в результате оба молча протянули друг другу руки...

- На прессконференции будете? – спросил Денисов.

- Обязательно, - ответила Ирина и, как показалось Денисову, вопросительно на него посмотрела.

Но продолжения разговора не последовало, так как всех пригласили в банкетный зал, где на каждом столе были таблички с обозначением области. Кто-то позвал Ирину, она успела только сказать: «До встречи». Денисов с редактором пошли к своему столу.

Обед длился около часа, спиртного на столах не было. Стояли графины с квасом, бутылки с минеральной водой. Редактор наклонился к Денисову и тихо сказал: «Вечером...». Понятно, что после прессконференции будет ужин со спиртным. Денисову было всё равно – со спиртным или без него. Он выпивал редко, в основном у Женьки Хворостова: жена его делала великолепные настойки и наливки, отказаться от которых не мог даже мало пьющий Денисов.

До начала прессконференции оставалось время, но не столько, чтобы съездить в гостиницу и отдохнуть. Редактор был ещё в банкетном зале – там разносили кофе. Денисов не стал ждать, тем более, что предпочитал чай, и только собственной заварки. Этому его научила мама, говорившая: «Сколько бы раз в день ни пил чай, заваривай всегда заново. Простоявшая более получаса заварка пахнет веником и вредит здоровью... Откажи себе в чём-то другом, но чай покупай всегда высшего сорта...». Мамин наказ Денисов выполнял, почти никогда не пил чай в гостях, где хозяйка вечером могла сказать: «Чай свежий, только утром заваривала...». И дома, и в кабинете у Денисова было всё необходимое для заварки. Воду он брал из артезианского колодца, который был за двенадцать километров от города. Подвозил его на собственной машине сосед по площадке, тоже необыкновенный любитель чая...

Побродив по обширным коридорам, Денисов решил вернуться в банкетный зал: народу там оставалось мало, и он надеялся увидеть Ирину. «Неужели ей не хочется встретиться со мной? – думал он. – Ей ведь легче меня найти – она здесь хозяйка... Конечно, у неё организаторские дела...».

И тут он её увидел. Ирина шла к нему торопливым шагом. Он заметил, как блестели её волосы под светом огромных люстр.

- Еле вырвалась, - сказала она. – Столько приехало бывших однокурсников по Тимирязевке!.. Ну, здравствуйте, Валентин! Пойдёмте в мою комнату. У нас есть полчаса.

Они вошли в кабинет, который напоминал оранжерею: на подоконниках, в углах комнаты, на столе стояли цветы. Но Денисов не стал их рассматривать. Он взял руки Ирины в свои и по очереди поцеловал обе. Она смутилась, засмеялась и спросила:

- Что же Вы не предупредили о приезде?

- Да я позвонил...

- А, значит, это Вы... Мне Павел сказал, что кто-то позвонил и положил трубку...

- Это я от неожиданности... Не думал, что Павел Николаевич вернулся. А перезванивать неудобно было.

- Хотите, я заварю Вам чай? Вы же писали, что чай – Ваша слабость. Конечно, так, как у Вас, у меня может не получиться, но чай – индийский, высшего сорта.

- Не надо, Ирина. Лучше поговорим... Как дела у Павла Николаевича? Кончилась его заграничная командировка?

- Командировка не кончилась, а прервалась. Ему срочно надо быть в Москве. Какие-то эксперименты по его научной работе... Я пока даже подробностей не знаю: с утра до ночи занята организацией выставки... Всеволода неделю не видела. Он эти дни был у бабушки. Сегодня Павел заберёт его домой...

Зазвонил телефон, Ирина сняла трубку. Денисов быстро встал, подошёл сзади и окунул лицо в пышные волосы Ирины. От неожиданности она выронила трубку, нажала на рычажок и, повернувшись к Денисову, медленно встала. Её большие, зелёные, как крыжовник, глаза, вопросительно смотрели на Денисова.

- Простите, - сказал он. – Не сдержался...

Вновь зазвонил телефон, и Денисов вышел из кабинета...

Прессконференция началась с выступления замминистра сельского хозяйства, потом длинно, но по делу, говорили представители почти всех областей. Денисов подробно записывал выступления своих – председателя облисполкома, директоров предприятий. Журналисты задавали вопросы, вспыхивали фотоаппараты и телекамеры. Ирина сидела за столом со своим и министерским начальством. На один из вопросов, заданных саратовским журналистом, отвечала она. Денисов старался не смотреть на неё, но глаза сами поднимались от блокнота и не хотели опускаться. «Но ведь все на неё смотрят, - подумал он. - Почему же мне не смотреть?».

Обстоятельный ответ, кажется, удовлетворил журналиста. Ирина села и посмотрела на Денисова, словно спрашивая: «Ну, как?..». А он будто окаменел и уже не сводил с неё глаз до конца конференции.

На вечернем банкете народу было меньше: кто-то спешил на поезд, у кого-то были ещё дела в столице. Заняли те же столы, что и в обед. Только теперь они были накрыты по-другому: сверкали хрустальные графины, фужеры, рюмки и рюмочки; плотными стайками в нескольких местах стояли красивые бутылки с вином и «Столичной».

За столом, где сидели редактор и Денисов, было несколько свободных мест. Он незаметно поискал глазами Ирину. Она тоже сидела на прежним месте и о чём-то говорила с соседом справа, который часто наклонялся к ней, показывая что-то в журнале, который держал в руках. «Наверное, своей статьёй хвастается, - подумал Денисов и вспомнил об очерке о Павле Николаевиче. – Напечатают ли?». Ему и хотелось, чтобы напечатали, и в то же время он как-то остыл от длительного ожидания, хотя знал, что если уж в их, областной газете, материалы иногда лежат по месяцу и больше, что говорить о столичных изданиях.

Когда официанты стали разносить горячее, Денисов заметил, что Ирина, сказав что-то своему собеседнику, встала. «Уходит!», – подумал Денисов и чуть не вскочил с места, но вовремя опомнился. Хорошо ещё, что редактор в это время, повернувшись к соседнему столу, разговаривал с журналистом из Саратова – тем самым, на вопрос которого отвечала Ирина.

А она, выйдя из-за стола, направилась прямо к ним:

- Не возражаете, если я займу здесь свободное место? У меня есть несколько вопросов.

- Идите к нам! – с готовностью предложил саратовский журналист. Но Денисов и редактор уже встали, Ирина села между ними, и подошедший официант поставил перед Ириной чистый прибор.

Редактор спросил у Ирины, что ей налить, вина или водки. Она посмотрела на стоящие бутылки, на фужер Денисова, наполненный красным вином:

- Пожалуйста, налейте мне «Каберне». Люблю красные сухие вина.

- А шампанское? – спросил со своего места саратовский журналист, всем корпусом повернувшись к их столу.

- Только на Новый год, - с улыбкой ответила Ирина.

Редактор произнёс тост «за очаровательных женщин» - его любимый и, наверное, единственный, потому что, как знал Денисов, он произносил его всегда и везде, даже когда компании были чисто мужские.

Ирина держалась просто и естественно и сразу стала центром внимания не только их стола, но и соседних. Саратовский журналист, к неудовольствию Денисова, взял свой прибор, пересел к ним, заняв место напротив Ирины, и предлагал ей то вино, то фрукты, то конфеты. Дошёл до того, что своими руками очистил мандарин и положил на её тарелку. Ирина поблагодарила, но есть мандарин не стала.

- Мне бы хотелось, - сказала она, повернувшись к редактору, согласовать с Вами вопрос освещения сегодняшнего мероприятия в прессе Вашей области. Как я поняла, в областную газету материал готовит товарищ Денисов. Желательно, чтобы появилась информация в городских и районных газетах. И даже в многотиражных. Всё-таки не рядовое событие. Тем более что на выставке представлены достижения многих хозяйств и предприятий. С представителями прессы других областей я уже этот вопрос согласовала...

- А со мной нет! – не совсем трезвым голосом возразил саратовский журналист.

- Вы здесь не в первый раз, - ответила Ирина. – Ситуацию знаете. И потом... Я беседовала с начальником управления по печати...

Пока Ирина говорила, редактор согласно кивал головой:

- Сделаем, сделаем... Журналисты у нас сильные. Денисов введёт в курс дела своего друга Хворостова. Это его тема, вместе и подготовят нужный материал. – Он повернулся к Валентину: - Если что неясно, спрашивай у Ирины Сергеевны, пока время есть, потом поздно будет...

- Почему поздно? – улыбнулась Ирина. – Можно позвонить: дело-то, действительно, важное.

- Нет, по телефону – не то... - Осмелился сказать Денисов. – Лучше сегодня - как говорится, по горячим следам.

Ему показалось, что Ирина поняла подтекст его фразы: он вложил в неё мысли не о будущем газетном материале, а о своём отношении к ней. Она внимательно на него посмотрела и согласилась:

- Конечно, лучше сразу всё выяснить... У Вас есть вопросы?

Денисов не успел ответить, как совсем захмелевший саратовский журналист громко сказал:

- У меня есть... – и чуть не свалился со стула. К нему подошёл мужчина из саратовской группы, что-то шепнул на ухо и, взяв под руку, вышел с ним в коридор...

- Каждый раз одно и то же, - с горечью сказала Ирина. - Он ведь талантливый журналист. И человек замечательный... Когда не пьёт.

- Да, опасная штука, - редактор посмотрел на бутылки. – Зараза... А хочется ведь иногда.

- Если иногда, то ничего, - засмеялась Ирина.

- Ну, я поеду в гостиницу. Отдохну перед дорогой. – Редактор встал. - Наш поезд отправляется поздно... А вы тут побеседуйте. Давайте «на посошок» по маленькой. И за приятное знакомство.

Он долил немного вина Ирине и Денисову в их почти полные фужеры, плеснул себе в маленькую рюмочку «Столичной». Ирина и Денисов тоже встали. Выпили молча. Когда редактор ушёл, Ирина спросила:

- У Вас на самом деле есть ко мне вопросы?

- Есть, но не по выставке...

Она, ни слова не говоря, повернулась и пошла к выходу. Денисов последовал за ней. Она вела его в тот же кабинет, где он перед прессконференцией неожиданно для себя «дал слабинку». Вначале ему было неловко за свою несдержанность, он боялся, что Ирина рассердится и никаких дружеских отношений больше не будет. «Но ведь она ведёт меня туда же, - думал Денисов, - значит, не обиделась...».

Ирина открыла кабинет, включила свет, пригласила Денисова за стол, где на красивых салфетках стояли кофейные чашки и коробка конфет «Ассорти».

Денисов вспомнил, что эти конфеты очень любила мама, и он, бывая в Москве, покупал именно их. Ему вдруг стало грустно: «Ах, мама, как ты нужна мне... Зачем ты так воспитала меня, что я в тридцать лет – рохля, как называет меня Женька Хворостов...».

- О чём думаем? – Ирина засыпала кофе в турку и поставила на спиртовку. Волнующий аромат распространился по всей комнате.

- Я... – Денисов приблизился к её стулу, но она мягко, даже как-то чересчур нежно остановила его:

- Садитесь, Валентин.

Он отошёл, сел напротив, положил локти на стол, но, вспомнив, что этого делать нельзя, неловко дёрнулся, зацепил чашку, которая вместе с блюдцем полетела на пол. Денисов ужаснулся: несмотря на волнение, он успел заметить, что фарфор дорогой. Мама обожала посуду и берегла фарфоровый сервиз, подаренный ей давным-давно в День Победы товарищами отца, вернувшимися с войны, хоть и инвалидами, но живыми. Она приучила сына пить чай не их кружек и гранёных стаканов, а из фарфоровых чашек. Из шести у него теперь осталось только три. И он явственно представил их на полочке, которую сам смастерил и повесил в кухне над тем местом, где обычно сидела мама...

- Счастья не предвидится, - услышал он голос Ирины и вопросительно посмотрел на неё, потом на пол: чашка и блюдце лежали на ковре целыми и невредимыми.

- Вы верите в приметы?

- Нет, но так всегда говорят, что посуда бьётся к счастью.

Денисов поднял прибор, поискал глазами раковину, чтобы ополоснуть, но Ирина уже подала ему новый и стала разливать кофе.

- Ирина, - тихо сказал Валентин. – Что же мне делать?

- Пить кофе, - также тихо ответила она.

Зазвонил телефон. Денисов вздрогнул. Ирина посмотрела на него и сняла трубку. Лицо её неожиданно изменилось, она вся засветилась:

- Да, милый, скоро... Ну, конечно, соскучилась. А ты? – Она счастливо рассмеялась и поцеловала трубку. Опять внимательно посмотрела на Денисова: - Всеволод ждёт. Мне пора и Вам тоже.

Денисов про себя обрадовался, что звонил не муж Ирины, а сын, и это ему она говорила такие нежные слова. Он уже смирился с тем, что никакого объяснения с Ириной не будет, что он действительно мямля, рохля, никчёмный человек, и все эти слова о себе он скажет прежде всего Женьке Хворостову. Тот поймёт.

4.

Поезд из Москвы прибывал рано утром. Редактор всю ночь спал, как младенец, Денисов не сомкнул глаз. Лёжа на верхней полке, он в который раз «прокручивал» в мыслях встречу с Ириной, и когда вспоминал её руки, которые целовал, запах волос, сердце его подскакивало к горлу, потом медленно возвращалось на своё место и билось в такт вагонным колёсам, в стуке которых слышался то вопрос, то восклицание, то опять вопрос: «Люб-лю? Люб-лю! Люб-лю?».

Выйдя из вагона, Денисов увидел на Привокзальной площади несколько обкомовских и облисполкомовских машин, присланных за высоким начальством. Редактор пошёл к одной из них, приглашая и Денисова, но тот повернул на остановку: общественный транспорт уже работал, и он доехал до дома за несколько минут.

Хотя редактор разрешил до обеда отдыхать с дороги, Денисов не чувствовал себя уставшим настолько, чтобы лечь спать. Он знал, что всё равно не заснёт, поэтому после душа заварил чай, достал с полки две фарфоровые чашки и два блюдца. Сделал бутерброды с колбасой и сыром. На всякий случай, поставил сахар. Всё время мысленно разговаривал с Ириной: «Вы сладкий чай пьёте или вприкуску? Я вообще пью без сахара. Мама говорила, что сахар портит вкус чая. Но в заварочный чайник она всегда бросала кусочек рафинада...». Он почему-то был уверен, что Ирина скажет: «Я тоже так делаю...». Или: «Я тоже теперь буду так делать...».

Наливая себе вторую чашку, Денисов чуть не сказал вслух: «Что же вы молчите, Ирина?», но случайно взглянул на висящее сбоку от него маленькое зеркальце, увидел своё лицо и поморщился: «Фу-у, совсем ненормальный... Ладно, хватит мечтать, диалоги разыгрывать... В конце концов...».

В конце концов, расстались с Ириной друзьями. Она даже сказала: «До скорой встречи, Валентин...». И он вспомнил, как впервые по имени его назвала Саша, когда он провожал её в село на работу. «Где-то она сейчас?» - грустно подумал Денисов. По негласной взаимной договорённости, Женька Хворостов, приезжая от матери, никогда не говорил о Саше, а Денисов никогда не спрашивал. Только однажды Женька, вернувшись из села, где проводил отпуск с семьёй, встретившись с Денисовым, сказал: «Ты знаешь, что Саша...». Денисов быстро перебил друга: «Не знаю и не хочу знать...». Хотя знать ему хотелось: где она? по-прежнему ли работает в школе? одна или вышла замуж? Но так уж он решил для себя: не мешать, ничего не знать и как можно скорее забыть. Правда, совсем забыть не удавалось. Только встреча с Ириной отодвинула образ Саши: не стёрла, а отодвинула, как будто спрятала в парке за двумя берёзками, к которым Денисов в былые времена часто приводил Александру...

В редакции всё было по-прежнему. Да и что могло измениться за двое суток? «Надо позвонить Женьке, - подумал Денисов. – Как там его ангина?». Он уже протянул руку к телефону, как раздался звонок. Денисов снял трубку и услышал совершенно нормальный голос Хворостова:

- С приездом! Довёз?

- Что? – не понял Денисов.

- Как что? Материалы с ВДНХ. – Женька был в своей манере. – Небось, всё купе блокнотами завалил?

- Ты что, уже выздоровел? – спросил Денисов.

- А я и не болел, - тихо, уже другим тоном ответил Хворостов. – Просто хотел, чтобы ты вместо меня в Москву поехал.

- Женька... У меня просто слов нет. Ты – настоящий друг... А как же с больничным?

- Всё улажено. Но для достоверности надо ещё денька два дома побыть... Ты скажи, с пользой хоть съездил-то?

- Потом... Выйдешь на работу, поговорим. Одно могу сказать сейчас, твоими словами: я – рохля и мямля. От себя прибавляю ещё: и законченный дурак.

Денисов положил трубку. Достал блокнот с записями, сел за машинку и занялся работой, которая всегда его успокаивала. «Кем бы Вы стали, если бы не были журналистом?» - вспомнил он вопрос, который ему, да, наверное, и другим газетчикам, задавали слушатели ФОПа – факультета общественных профессий, созданного в местном пединституте, куда его приглашали для выступлений перед старшеклассниками - «с целью их профориентации». Именно с такой формулировкой поступала от руководителя ФОПа просьба на имя редактора газеты направить «маститого» корреспондента для чтения лекций и проведения практических занятий с будущими журналистами. Сначала Денисов терялся от такого вопроса, а потом неизменно отвечал: «Я бы всё равно стал журналистом»...

Через два дня появился Женька Хворостов. Денисов успел перепечатать на машинке все материалы; в редакционной фотолаборатории, куда он передал плёнку, сделали десятка два снимков. На трёх была запечатлена Ирина: у стендов с достижениями, перед прессконференцией, когда разговаривала с редактором, и на прессконференции, когда отвечала на вопрос саратовского журналиста. Эта фотография показалась Денисову особенно удачной. Он положил все три снимка в чистый конверт и спрятал в стол.

Прочитав машинописные листы, бегло просмотрев снимки, Женька поднял глаза на Денисова:

- Показывай.

- Что? Всё здесь...

- Её показывай. Знаю ведь, что свою пассию тоже снимал...

Денисов выдвинул ящик стола и достал конверт со спрятанными фотографиями. Собственно говоря, он их не прятал, а просто отложил, думая, что в качестве фотоиллюстраций к материалам о ВДНХ пойдут другие снимки. Женька внимательно рассматривал Ирину, особенно на снимке, где она отвечала на вопрос саратовского журналиста.

- Хороша... – констатировал он. И повторил: - Хороша... Ну и?..

- Я же тебе по телефону сказал, кто я... Не умею я располагать к себе женщин. Нераскованный я... Вот саратовский журналист...

- Да знаю я его, - перебил Женька. – Куда уж раскованней, когда бутылку в себя вольёт. А трезвый – такая же мямля, как ты. Я имею в виду – с женщинами. Хорошо, что ему жена досталась понимающая. И любит его, ценит. Иначе, пропал бы давно...

Денисов рассказал другу обо всём, что происходило на ВДНХ, о том, что Ирина просила как можно подробнее и шире осветить материал во всех газетах...

- Сделаем... – сказал Женька, и Денисов вспомнил, что такое же слово произнёс редактор, когда Ирина завела об этом разговор за банкетным столом. – Впрочем, ты уже всё сделал. Давай, я подпущу кое-какие производственные термины и сдадим редактору.

К концу дня статья и снимки лежали на столе у редактора. Женька настоял, чтобы обязательно была фотография Ирины с редактором:

- Во-первых, снимок действительно хорош, во-вторых, редактору понравится: беседует с начальником отдела информационно-аналитической службы...

- С кем, с кем?

- Ты что, не знаешь? Это должность Ирины Сергеевны Самойловой.

- А ты откуда узнал? – Денисов с удивлением посмотрел на друга.

- Ну, милый мой, я тут не сидел, сложа руки, хоть и болел... – Женька засмеялся. – Навёл кое-какие справки... Редактор ведь сказал, что материал нам вместе готовить. Что же я, на твоём иждивении, что ли, буду?..

Всю следующую неделю Денисов и Хворостов рассылали в районные и многотиражные газеты статьи, «выкроенные» из целой полосы областной газеты, которая опубликовала материал с ВДНХ почти без сокращений, - тысяча строк! В районки столько не дашь, поэтому старались выбирать самое существенное, сокращая объём до двухсот строк. Редактор был доволен и торопил авторов с отправкой публикаций в отдел информационно-аналитической службы ВДНХ.

Денисов сложил газеты в большой конверт и задумался: писать сопроводительное письмо или нет? Без него как-то неудобно, а что писать, не знал. Зашёл в кабинет к Женьке:

- Может, ты напишешь?

- Ну, ты меня не перестаёшь удивлять. Что же тут сложного? Так, диктую, записывай: «Уважаемая Ирина Сергеевна, посылаем газеты с публикациями, которые Вы, наверное, давно ждёте. Это ещё не всё. Из районов дошлём позже. Вот-вот должны выйти и заводские многотиражки. С уважением Валентин Денисов, Евгений Хворостов»... Немного суховато, но ведь это – сопроводительная записка двух авторов.

- Да уж... – прочитав вслух написанное, недовольно сказал Денисов. – «Уважаемая», «С уважением...».

- Ну и что? - обиделся Женька. – Так всегда пишут... Можешь поставить впереди: «Дорогая...». И оставь только своё имя...

- Лучше уж твоё... В конце концов, в Москве ждали тебя, а не меня...

- Согласен на всё. – Женька посмотрел на часы. – Пора, брат, пора: дети ждут...

Они вместе вышли из редакции. Женька отправился домой, Денисов – на почту сдавать бандероль.

Больше двух неделей прошло, как он вернулся из Москвы, и ни разу не поговорил с Ириной и не написал ей. Конечно, ему очень хотелось позвонить, но он боялся, что к телефону подойдёт Павел Николаевич или сын. На работу пытался звонить дважды – телефон не отвечал. А написать письмо... тоже не решался. Мысленно беседовал с Ириной ежедневно, когда возвращался домой и устраивался в уютной кухне за чаем. Только второй прибор уже не ставил...

Заканчивалась ещё одна неделя. Денисов с грустью думал о предстоящих выходных. Он давно перестал их любить. Когда встречался с Сашей, то с нетерпением ждал субботы, делал тщательную уборку квартиры, потом шёл встречать Сашу из института, провожал до дому, а впереди было воскресенье, сулившее надежду на сближение. Но сближения не произошло...

В пятницу после обеда в кабинет влетел, как он один умел это делать, Женька Хворостов. Обычно он входил, как все, но если случалось какое-то неординарное событие, как было с публикацией подборки стихов Семёна Милосердова в «Нашем современнике», Женька именно влетал. Вот и в этот раз он кинулся к столу Денисова, потрясая развёрнутой газетой:

- Напечатали! Твой очерк! – и торжественно положил «Известия» перед онемевшим Денисовым.

Он так и не успел ничего сказать, как раздался звонок. По лицу друга, снявшего трубку, Женька понял, что звонит Ирина, и деликатно вышел, плотно закрыв за собой дверь.

- Валентин, здравствуйте! Вы уже знаете, конечно, что Ваш материал о Павле опубликован в «Известиях»... Спасибо! Он очень рад: это ему такая поддержка... И мне тоже... Вы что молчите?

- Здравствуйте, Ирина Сергеевна, - еле выдавил из себя Денисов. – Газету только что принёс мне Хворостов, я ещё даже не успел посмотреть... А что, Вы с Павлом Николаевичем нуждаетесь в поддержке? – И мысленно отругал себя за нетактичный вопрос.

- Да... То есть нет, но... – Ирина замолчала, потом сказала: - Это всё равно приятно. Вам ведь тоже?

- Конечно. Это моя первая публикация в центральной прессе. У Женьки... То есть у Хворостова, их много. А у меня первая... Как у Вас дела? Как Павел Николаевич, уехал?

- Нет, он пока в Москве. - Денисову показалось, что Ирина как-то поспешно ответила на его вопрос и перевела разговор на другое. – Валентин, меня посылают в командировку в Вашу область, в научно-исследовательский институт. – Она назвала город, находившийся в семидесяти километрах от областного центра. – Вы как журналист областной газеты всё там, наверное, знаете. Давно были в этом городе? Нет ли там у Вас каких дел?.. А то бы... – она перевела дух, так как говорила с несвойственной ей быстротой, и Денисов с удивлением и затаённой радостью почувствовал, что она волнуется. – А то бы встретились... на нейтральной территории.

- Конечно, с радостью, Ирина... Я очень хочу увидеть Вас... Когда приедете? С каким поездом? Я Вас там встречу...

Ирина назвала и поезд, и вагон, сказала, в какой гостинице ей забронирован номер.

Денисов положил трубку и сел. Он даже не заметил, что разговаривал с Ириной стоя. Радостная улыбка сделала его лицо счастливым и красивым. Он посмотрел на себя в стекло книжного шкафа, поправил волосы, постарался принять обычный вид, но улыбка не хотела уступать место серьёзности. «На нейтральной территории...- думал он. – Она и не знает, что в этом небольшом городке я родился тридцать лет назад и не был там с тех пор, как не стало мамы... С ней мы ездили туда часто. Было к кому. А теперь никого там не осталось... Что ж, видно, сама судьба призывает меня в город моего детства... Как же так я, описывая Ирине всю свою жизнь, не сказал, где я родился? Ну, это, пожалуй, к лучшему. Ведь и я о ней знаю далеко не всё, а проще сказать, не знаю почти ничего. Даже о должности не спрашивал...».

5.

Автобус подъезжал к автовокзалу. Пассажиры - дремавшие, читавшие, говорившие – засуетились, готовясь к высадке. Денисов расплатился с водителем, посмотрел на часы: начало четвёртого, а с шестичасовым поездом приедет она! Надо уладить дела с гостиницей, привести в порядок себя, а особенно свои мысли. Он быстро шёл по когда-то родным и знакомым улицам. Ветер утих, стало теплее. На растущих вдоль тротуара деревьях обозначились крупные почки, уже высунувшие зелёные клювики, готовые вот-вот широко раскрыться. Глубоко вдохнув апрельский воздух, Денисов замедлил шаг – гостиница была рядом.

Ему достался номер на третьем этаже. Окно без штор выходило на маленький скверик. Несколько минут он постоял у окна, посмотрел на редких прохожих: «Может, среди них - мои давние знакомые? Нет, вряд ли кто меня здесь помнит... Родной и совсем чужой город...».

Отойдя от окна, Денисов аккуратно разложил в тумбочке дорожные принадлежности, принял душ. Времени до прихода Ирининого поезда было достаточно, можно почитать местную газету, купленную в киоске на автовокзале. Пробежав глазами несколько строк, убедился, что сосредоточиться не может, и вышел побродить по коридорам гостиницы. Он не знал, какой номер и на каком этаже забронирован для Ирины, у администратора спрашивать не стал...

За пятнадцать минут до прихода поезда Денисов был уже на вокзале. Старался представить себе Ирину: изменилась ли она? Какими будут первые минуты встречи? Позволит ли она обнять себя или просто протянет руку? «Конечно, протянет руку, - решил Денисов. – Да и какие объятия могут быть при народе? Хотя на вокзале как раз все и обнимаются – при расставаниях и встречах...».

Резкий голос из репродуктора объявил, что пассажирский поезд № 32 опаздывает на пятнадцать минут. Денисов рассчитал, где примерно остановится седьмой вагон, и начал вышагивать взад-вперёд. Он не любил и не умел стоять на месте. Всегда ходил, когда не надо было сидеть за письменным или обеденным столом или на собраниях. Когда был школьником и студентом, устные задания готовил, шагая с книгой по комнате из угла в угол. На вокзалах тем более не любил сидеть в ожидании на скамеечках, как другие...

Денисову показалось, что кто-то внимательно на него смотрит. Он повернулся, намереваясь продолжить вышагивание, и увидел идущую ему навстречу... Сашу. Он остолбенел, а она радостно приветствовала его:

- Валентин, здравствуйте! Вы кого-то встречаете?

- Да. А Вы, то есть – ты?

- Мне поручено встретить сотрудника ВДНХ – едет к нам за научными материалами. – Она взглянула на Денисова и предупредила его вопрос: - Я уже два года работаю здесь, в отделе пропаганды и агитации горкома партии.

- А как же школа? – Денисов задал вопрос и тут же пожалел об этом: лицо Саши изменилось, на глазах выступили слёзы. Она отвернулась, но справилась с собой и тихо ответила:

- Пришлось переехать сюда по семейным обстоятельствам. Мужу предложили место директора школы. У него я по этическим соображениям не могла работать, в других школах часов для литератора не было. А теперь и в его школу можно было пойти, но я там не хочу... – она опять на секунду отвернулась, потом договорила: - Он... его нет. Год назад он погиб... – Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. – Простите, не сдержалась...

- Извини, Саша, я ничего не знал. Когда мне сказали, что ты... что у тебя есть... В общем, ты понимаешь... Не хотел мешать, навязываться...

Денисов не договорил: объявили о прибытии московского поезда. Седьмой вагон проехал дальше того места, где его ожидали, и Денисову с Сашей пришлось пробежаться. Саша бежала легко и сбоку всё поглядывала на него.

- Ты знаешь, кто приезжает? – спросил на бегу Денисов.

- Конкретно - нет. Сказали – начальник отдела, что-то с пропагандой связано. Женщина... Мне надо её до гостиницы проводить, а там уже должен ждать кто-то из научно-исследовательского института. Наверно, завтра целый день придётся сопровождать... А Вы?

- Я – представитель областной прессы. Пребывание столичного гостя надо освещать в газете.

- Но Ваш профиль ведь другой...

Денисов ничего не ответил, потому что внимательно смотрел на выходивших из вагона пассажиров. Когда последняя женщина стала спускаться по металлическим ступенькам, Денисов подошёл, чтобы подать ей руку, а сам всё продолжал смотреть в тамбур. Но там уже никого не было. Ирина не приехала... Сердце его билось так громко, что он боялся, как бы этот стук не услышала стоявшая рядом Саша...

- Вы – журналист Валентин Денисов? – спросила женщина, которой он помог спуститься на перрон. – А Вы, - она повернулась к Саше, - из института?

Денисов молча кивнул, продолжая держать женщину за руку, а Саша представилась:

- Инструктор горкома партии Смирнова Александра Николаевна. А представитель института Вас ждёт в гостинице.- Она протянула руку приезжей, и та, чуть улыбнувшись, высвободила свою из руки Денисова и ответила на приветствие Саши. И, уже обращаясь к обоим, сказала:

- Я Истомина Вера Андреевна, работаю заместителем начальника отдела, который возглавляет Ирина Сергеевна Самойлова. Должна была приехать она, но... у неё произошло несчастье...

Денисов стоял, как каменный, потом догадался взять у женщины изящный чемоданчик. Саша опустила голову. А Вера Андреевна продолжала:

- Неожиданно умер муж, крупный учёный, с мировым именем. Это ведь Ваш очерк о нём был в «Известиях»? – она повернулась к Денисову. Он опять кивнул. – Пойдёмте в гостиницу, там я Вам передам пакет от Ирины Сергеевны – фотографии с выставки и ещё какие-то, как она сказала, необходимые Вам материалы...

Они подошли к стоянке такси, сели в машину и через несколько минут были в гостинице. Там, действительно, ждал институтский представитель, который встретил их в вестибюле, поцеловал руки женщинам, обменялся рукопожатием с Денисовым. Ключ от номера был уже у него, и он, шагая впереди по лестнице боком, чтобы не идти спиной к женщинам, привёл всех на второй этаж, открыл дверь номера и, пропустив всех вперёд, сказал:

- Нам звонили, что приедете Вы, а не Ирина Сергеевна. С номером мы всё уладили, вселяйтесь, отдыхайте. Внизу – ресторан: с питанием тоже всё в порядке – завтрак, обед, ужин Вам обеспечены. Уже сегодня, когда будет удобно, спуститесь и поужинаете. Вот Вам талоны, их надо просто отдать официанту...

Денисов видел, что Вера Андреевна испытывала неловкость во время этого разговора, порывалась что-то сказать, но институтский товарищ, не первый раз, наверное, занимавшийся подобным устройством приезжих, предупреждающе поднял руку:

- Всё в порядке. Так положено... Если ко мне нет никаких вопросов, я Вас оставлю, а утром, после завтрака, в восемь тридцать, зайду за Вами, хорошо?

Он откланялся, так как вопросов к нему не было, и Вере Андреевне, конечно, хотелось с дороги привести себя в порядок и отдохнуть.

Денисов думал, что Саша тоже уйдёт, попрощавшись до завтра, но она осталась. Вера Андреевна сняла плащ, предложила Денисову и Саше раздеться и сесть. Саша села, Денисов продолжал стоять. За всё время он так и не произнёс ни одного слова. Вера Андреевна раскрыла чемодан, достала толстый запечатанный конверт с грифом ВДНХ и протянула Денисову.

- Спасибо, - наконец-то выдавил он из себя. – У меня к Вам есть несколько вопросов. Могу я зайти часа через два? Мой номер на третьем этаже...

- Конечно, конечно, - ответила Вера Андреевна. – Я Вас понимаю: Вы ведь знали Павла Николаевича, знакомы с его научными открытиями... Да, большая потеря для всех. – Она помолчала, потом сказала: - Мне тоже надо кое-что выяснить у Вас. Вы здесь, наверное, всех знаете, расскажете мне об институте, о научных достижениях, которые освещались в Вашей газете. Буду Вас ждать. Денисов направился к выходу, Саша встала, попрощалась с Верой Андреевной:

- Я завтра утром приду сразу в институт. Там и встретимся...

- Вы меня будете курировать? – улыбнулась Вера Андреевна.

- Нет, - смущённо ответила Саша. – Но так положено... Мне поручили сопровождать Вас, и если нужно, помочь в каких-то вопросах, чтобы Вы не чувствовали себя... неуютно. И редакция местной газеты просит организовать с Вами встречу. Я, как инструктор, отвечаю за это...

- Хорошо, хорошо... – уже без улыбки согласилась Вера Андреевна. – До завтра. – Она повернулась к Денисову: - А Вас жду ещё сегодня.

Денисов и Саша вышли. Дойдя до лестницы, ведущей на третий этаж, он, с благодарностью вспомнив, как Вера Андреевна выразила ему сочувствие и понимание в связи со смертью Павла Николаевича, остановился и сказал:

- Наверное, и мы – до утра, так?.. Я познакомлюсь сейчас вот с этим... – он слегка похлопал по конверту, который передала ему Вера Андреевна. – А завтра обо всём поговорим...

- Валентин, - как-то очень уж робко начала Саша, - вот мы и встретились... на нейтральной территории. - И замолчала, а он никак не поощрил её к продолжению фразы, и она, прямо посмотрев на него прежними синими глазами, сказала: – Ну, до завтра...

Денисов подождал, пока Саша спустилась на первый этаж, словно боясь, что она вернётся, и чуть не бегом поднялся на третий, успев подумать: «Далась им эта “нейтральная территория”»; закрылся на ключ в своём номере, положил пухлый конверт на стол и уронил на него голову. «Что в нём? Фотографии – понятно, она обещала привезти их с собой. Но что за необходимые мне материалы?». Он осторожно вскрыл пакет, вынул содержимое: фотографии, какая-то брошюра – он даже не посмотрел на заглавие, две иностранные газеты – он мельком взглянул и понял, что немецкие, и в отдельном обычном почтовом конверте, - письмо...

Он не помнил, сколько прошло времени, только когда очнулся, то обнаружил себя лежащим на диване, лицо было прикрыто большими листами Ирининого письма. Кто-то настойчиво стучал в дверь. Денисов крикнул: «Сейчас!», быстро собрал содержимое пакета и сунул под подушку. Открыл дверь – перед ним стояла Вера Андреевна.

- А я ждала-ждала... – сказала она. – Вы, наверное, устали и заснули? Пойдёмте, поужинаем вместе... Не люблю есть в одиночестве. – Она нервно передёрнула плечами. – Там хоть народ, пойдёмте...

- Нет, там шумно, - не согласился Денисов. – Я спущусь и попрошу, чтобы принесли ужин в номер...

- В мой, - добавила Вера Андреевна. – И не надо спускаться. Можно просто позвонить. Я это сделаю сейчас сама, а Вы через несколько минут приходите. – Она улыбнулась. – Смотрите, опять не засните...

Только сейчас Денисов заметил, какая у неё очаровательная улыбка. Кого-то ему Вера Андреевна напоминала: русые распущенные волосы, синие глаза – такие синие, что и зрачки, и белки составляли сплошную синеву, как летнее небо вечером, когда солнце уже село, но звёзд ещё не было, а был только тёмно-синий купол, и казалось, что если бы дотянуться до него и коснуться рукой, то она тоже стала бы синей.

«Кого же она мне напоминает?», – мучительно думал Денисов, отгоняя от себя мысли об Ирине и покойном Павле Николаевиче. Ему было стыдно, что он заснул... Нет, не заснул, а забылся, словно потерял сознание, читая строки, адресованные только ему. Как он оказался на диване? Ведь сидел за столом...

Он быстро привёл себя в порядок, спустился вниз, купил в буфете коробку конфет, бутылку «Каберне». Хотел шампанского, но вовремя спохватился: «Какое шампанское? Павел Николаевич умер...». Вернулся в свой номер, достал из-под подушки письмо Ирины и всё, что было в пакете, положил в портфель, который закрывался маленьким ключиком и уже несколько лет был удобным и надёжным спутником журналиста. С ним Денисов ездил на ВДНХ, с ним ходил на работу. Он был «уёмистым», как выражался Женька Хворостов, и в то же время не громоздким, аккуратным... Свободно поместились в портфель коробка конфет и бутылка вина. Денисов был рад, что представилась возможность взять портфель с собой: в нём – письмо Ирины, которое ещё предстояло читать и перечитывать и думать, думать...

Стол в номере Веры Андреевны был накрыт. Она стояла у окна и когда повернулась к вошедшему Денисову, он вспомнил, кого она ему напоминает: она была похожа на Сашу. Не на Александру Николаевну Смирнову, инструктора горкома партии, а на молодую учительницу, которую он провожал на автовокзале на работу в сельскую школу. Сегодняшняя Саша была уже другой – значительно повзрослевшей, более строгой: трагическая гибель мужа, работа в партийных органах, видимо, начали закаливать её... Хотя, как помнил Денисов, особенно робкой она не была и тогда. Она не казалась самоуверенной; уверенной – да... Изменилась Саша, но он бы узнал её всё равно: глаза остались такими же синими и бездонными...

- Есть особенно и не хочется, - произнесла Вера Андреевна. – А надо... Ну, присаживайтесь, Валентин... как Вас по отчеству?

- Васильевич. Но лучше просто - Валентин.

- Хорошо. Тогда и меня называйте просто - Вера.

Денисов достал из портфеля конфеты и бутылку вина и вопросительно посмотрел на Веру.

- Открывайте, понемногу можно. Помянем Павла Николаевича.

Они выпили. Вино было приличного качества, и Денисов вспомнил, как в Москве на банкете пили с Ириной точно такое же. И опять сердце его больно застучало, и он поспешил начать разговор, чтобы воспоминания не взяли его в плен:

- Как же так с Павлом Николаевичем? Неожиданно...

- Не совсем, конечно, неожиданно, - тихо сказала Вера Андреевна. – У него это давно... Только так скоро никто не ожидал.

- Что это? – спросил Денисов.

Она помолчала, потом подняла глаза на Денисова:

- Вы – хороший человек, Валентин. И Павел Николаевич, и Ирина Сергеевна всегда с таким уважением говорили о Вас. Я часто у них бывала. Мы с Ириной - подруги со студенческих лет. Она мне говорила, что Вам можно доверить любую тайну, что Вы – настоящий друг. Теперь и я, увидев Вас, поняла, что это действительно так. – Она взяла бутылку и, не принимая возражений Денисова («Вино должен разливать мужчина!»), плеснула в тонкие стаканы себе и ему, не приглядываясь, сколько налито.

- Павла помянули... Давайте теперь – за Ирину, за мою Ирочку, чтобы она пережила это горе. Вся надежда на Всеволода – замечательный человечек... Можно уже говорить – человек. Вся её опора и поддержка... Я так хотела остаться с ней. Но она уговорила меня поехать сюда, чтобы не срывать командировку. Да ничего бы и не случилось... Хотя, как знать. Задание-то – министерское. А Ирина всегда была уж слишком ответственной. Человек долга.

Пока Вера Андреевна говорила, Денисов молчал. А она вроде и не с ним разговаривала, а сама с собой.

- Да, человек долга! – с нажимом повторила она. Тряхнула головой, словно сбрасывая воспоминания, и пристально посмотрела на Денисова. – Я Вам тоже доверяю. Мне всё время хочется говорить об Ирочке, но здесь не с кем. Да и в Москве особенно не разоткровенничаешься. Вот с Павлом Николаевичем мы говорили часами, несмотря на его занятость. Особенно, когда он лежал в больнице, и мы ходили к нему с Ириной по очереди: день она, день я. Он был влюблён в неё, как юноша... Благоговел перед ней... Всё переживал, что доставляет ей столько огорчений своей болезнью...

- Что же всё-таки за болезнь? – осмелился наконец спросить Денисов. – Отчего он умер?

- Несколько лет назад он участвовал в каких-то секретных испытаниях, связанных с его научной работой. Получил большую дозу облучения. Вначале, по молодости, отнёсся к этому несерьёзно, даже легкомысленно. Обследование прошёл, как и все, кто был тогда на тех испытаниях, потом несколько курсов лечения. С Ириной познакомился ещё до этого, три раза делал ей предложение, а потом, когда понял, что серьёзно болен, отступился. Она узнала о его болезни случайно, скрывала от него, что знает. Он подолгу лечился в Германии. В какие-то моменты наступало облегчение, и он, как одержимый, занимался наукой. В один из таких моментов, когда его изобретение было принято на мировом уровне, счастливый учёный вновь сделал предложение любимой женщине. И она его приняла. Представляете, Валентин, Ира продлила жизнь Павла на несколько лет! Семейное счастье окрылило его, вдохновило. Он успел защитить докторскую диссертацию... Стал известным учёным. Вы ведь писали о нём - значит, читали его материалы. Крупнейшие зарубежные издания опубликовали его монографию... Он горевал, что не может оставить наследника: боялся с такой болезнью заводить ребёнка. Он-то думал, что Ирина ничего не знает... А она всё знала, но если бы он сказал: «Хочу ребёнка», она бы, наверное, и на это пошла...

- А Всеволод? – спросил Денисов.

- От первого брака Ирины... Неудачного. Павел Николаевич его усыновил, и Всеволод уверен, что это его родной отец.

Вера Андреевна замолчала и вдруг... заплакала. Заплакала так горько, словно это у неё умер муж, а не у Ирины. И Денисов каким-то внутренним чутьём понял, что и у Веры личная жизнь не сложилась: не производила она впечатления счастливого человека. А горе подруги обострило, видимо, и её собственное.

- Простите меня, ради Бога, - сквозь слёзы выговорила она, подошла к зеркалу и с горечью констатировала: - Уходит молодость, уходит...

- Ну, что вы такое говорите? Вы ещё... – Денисов не знал, как утешают плачущих женщин: такого опыта у него не было.

- Спасибо, Валентин. Вы – хороший, добрый, порядочный человек. Это сейчас – редкость, а среди мужчин – в особенности. Ирина о Вас как-то сказал: «Ты знаешь, Вера, он похож на нас с тобой...».

- Согласен быть вашей подружкой, - пошутил Денисов.

- Другом, Валентин, другом... Павел Николаевич немного Вас знал, и то сразу определил: Вы – настоящий... Не знаю, как сказать... Но вы меня понимаете... – Она вдруг резко встала, посмотрела на часы.

Денисов, думая, что пора уходить, тоже встал. Ему давно хотелось вернуться в свой номер и остаться наедине с Ирининым письмом. Но Вера Андреевна подошла к нему, твёрдо и решительно посмотрела в глаза и сказала:

- Валентин, Вам надо поехать в Москву и... проводить Павла Николаевича в последний путь. Вы его знали, Вы – автор очерка о нём. И Ирина сейчас очень нуждается в дружеской поддержке... Раз уж так получилось, что я не могу быть рядом с ней, будьте Вы... вместо меня. – Она опять посмотрела на часы. - Через час – проходящий поезд, ашхабадский, по-моему... Вы успеете. Прощание – завтра, с 10 утра, в Академии наук.

Вера Андреевна взяла с подоконника сумочку, достала что-то и протянула Денисову:

- Вот Вам ключи от моей квартиры и адрес. Там никого нет... Я живу одна. Ирине позвоню... Она поймёт и... мне кажется, обрадуется. Хотя какая радость может быть у неё сейчас? Но всё-таки... Пожалуйста, поезжайте.

Денисов стоял у окна напротив своего купе, в котором, к счастью, оказался один. Он не был расположен к разговорам, к новым знакомствам, неизбежным в поездах. Он думал об Ирине, о Саше: «Надо же, обе свободны, обе рано овдовели... А я даже не спросил у Саши, как погиб её муж, есть ли дети... У Ирины – Всеволод... Бедная Ирина, бедная Саша... А что же мне Хворостов не сказал, что Саша уехала из села? Хотя, я ведь сам ему запретил...».

И он вспомнил, как однажды Женька начал: «А ты знаешь, что Саша...», и Денисов резко оборвал его: «Не знаю, и знать не хочу: тема закрыта... Навсегда...».

«Дурак я... Саша, может быть, нуждалась в моей помощи. И сейчас, наверно, ей нужна поддержка, как и Ирине... Ах, Ирина... Что же будет дальше со всеми нами? И с Верой Андреевной... С Верой... Как она неожиданно решила, что я должен поехать в Москву... А у меня и мысли такой не было... Хорошо, что впереди – два выходных, а то надо было бы сообщать Женьке о задержке. Он и не подозревает, что я еду в Москву... И зачем?..».

Денисов зашёл в купе и закрыл за собой дверь, словно отгородился от действительности, которая сейчас происходила где-то и с кем-то... Она, конечно, давала о себе знать стуком колёс, мелькавшими сквозь задвинутую занавеску огнями встречных поездов. Но это был уже мир самого Денисова, в котором он должен оставаться до утра... А что будет дальше?

Он открыл портфель, и достал письмо Ирины...

1989 - 1990 гг.
Тамбов.