 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
 |
 |
|||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
|
||
 |
 |
 |
|
|
|||
 |
 |
||
| |||
Воспоминания глядят в глаза...
Повести и рассказы
(Тамбов, 2008)
Володька был однолюбом.
Рассказ
Елизавета Петровна заставила себя съесть плавленый сырок «Омичка», запила его крепким зелёным чаем. Плавленые сырки она любила со студенческих лет – «Городской», «Орбита». Они были остро-солёными, стоили копейки, насыщали легко, если есть их с хлебом и газировкой без сиропа. С сиропом газировку пили те, кто жил не только на стипендию, но и на помощь из дома.
...Группа, где училась Лиза, почти сплошь состояла из «районников», то есть приехавших из сёл или районных центров области. Жили в общежитии, в комнатах по пять-шесть человек. В Лизиной комнате был явный перебор – 14 человек. Правда, комната была большая, и даже имелись тумбочки – одна на две кровати. Лиза делила тумбочку с Катей Волковой, кареглазой мечтательницей. Мечты у неё были полярные: наесться до отвала пирожков с капустой и... побывать на дне океана. Об океане она могла говорить постоянно, и каждый раз перед сном спрашивала Лизу:
- Можно я тебе расскажу, какое у океана дно?
- А ты что, уже побывала там? – Лиза с улыбкой смотрела на подругу и разрешала: - Рассказывай.
И Катя говорила о том, что ей виделось на дне океана: о его загадочных обитателях, с которыми она, Катя, обязательно найдёт общий язык, – они же должны понимать, что она любит их.
- Представляешь, - шептала она, - там дворцы прозрачные, как аквариумы, а пол засыпан жемчужинами, и когда по ним идёшь, они ласково под ногами перекатываются...
- Спи, фантазёрка, поздно уже.
Девушки приехали в областной центр из одного района, но в школах учились разных, поэтому до поступления в институт не знали друг друга. Обе получали повышенную стипендию – 35 рублей. Обычная составляла 28. По два рубля в месяц платили за место в общежитии. Но семью «повышенными» рублями воспользоваться не пришлось: на курсе училась худенькая блондиночка Рита Колоскова, приехавшая из далёкой глубинки и зачисленная по направлению районного отдела народного образования даже с двумя тройками. Тогда, в 70-е годы прошлого века, практиковался такой метод поступления в вуз. Обязательным условием было возвращение после окончания института в свой район. Стипендию Рита из-за троек не получала, у матери в селе было ещё четверо детей, младше Риты. Районные власти иногда помогали многодетной семье одеждой, продуктами, но денег никогда не давали. Мать присылала Рите «передачки с оказией»: если кто-то из села ехал в областной центр, она упрашивала передать дочке то полмешка картошки, то десяток яиц. Но надо было хоть изредка покупать мыло и зубной порошок, чулки и бельё, тетради и ручки. И жившие в одной комнате четверо «повышенных», в том числе и Лиза с Катей, складывались по семь рублей и отдавали Рите. У неё, таким образом, тоже получалась 28-рублёвая стипендия. За общежитие Рита не платила, поэтому у неё было даже на два рубля больше, чем у остальных. Она, конечно, вначале отказывалась от «самодельной» стипендии, как она называла складчину однокурсниц, но они настояли, утешая её тем, что вот, мол, она, Рита Колоскова, окончит институт, «выйдет в люди», может, станет директором школы и со всеми рассчитается. Рита слабо верила в то, что она «выйдет в люди», но...
- В любом случае, девочки, вашу доброту я не забуду.
И не забыла. Но до этого было ох, как далеко!
А на два «лишних» рубля каждый месяц, в день стипендии, подружки устраивали пир в горсаду, где продавались пирожки с ливером, с капустой и с повидлом, газировка, мороженое. Газировку в такой день пили с сиропом. Все, кроме Лизы. Она сладкое не любила. Не любит и по сей день. И сейчас сырок «Омичка» съела без удовольствия потому, что он сладкий. Других в магазине рядом не было, а идти далеко не хотелось. Устала. И опять взяла с собой работу...
Елизавета Петровна вздохнула, отвлеклась от воспоминаний и, убрав со стола, занялась чтением рукописи. Она любила работать в кухне: уютнее, и чайник рядом. Зелёный чай могла пить постоянно. Кофе употребляла редко, тем более, растворимый. Где-то прочитала, что когда друзья спросили «изобретателя» растворимого кофе, полезен ли сей напиток, он, то ли в шутку, то ли всерьёз, ответил: «Вода из болота менее вредна, чем моё открытие».
Иногда, правда, Елизавета Петровна любила сварить настоящий молотый кофе. Отпив глоточка два, ставила чашку на подоконник, и ветерок через открытую форточку, разносил аромат по всей квартире. Странно, но выпитый кофе действовал на неё не возбуждающе, а наоборот... Она улыбнулась, вспомнив, как в годы работы в областной газете получила срочное задание: написать к утру следующего дня, к началу планёрки, информацию о творческом вечере местного поэта. Лиза на вечере была и даже выступала, потому что стихи ей понравились. И автор тоже. Вёл он себя скромно, читал без завываний, чем грешили многие его собратья по перу. И, вспоминая подробности вечера, мысленно составляла план информации: сначала рассказать о творчестве этого поэта вообще, потом о его первой книге, о выступлениях читателей...
До позднего вечера занималась домашними делами: ужин, стирка, глажка – быт, одним словом. Уповала на длинную ночь: днём Лиза не успевала сделать всего и часто собранные за день материалы обрабатывала ночью, когда в доме наступала тишина, мысли и чувства как-то особенно обострялись... Лиза было «совой». Только вот утром она не могла позволить себе поспать подольше и вставала рано, как «жаворонок».
Положив перед собой чистые листы бумаги, Лиза задумалась над заголовком информации. «Ладно, заголовок и после можно придумать, когда всё будет написано. Но успею ли к утру?». Она решила сварить кофе для бодрости. Выпив большую чашку, принялась за работу, вспоминая все детали творческого вечера поэта. И вдруг глаза стали слипаться, голова всё ниже склонялась к столу, и Лиза, заведя будильник на четыре часа утра, уснула, как убитая... Информацию она написала, и зав. отделом похвалил: «Ничего, очень даже ничего, учитывая срочность...».
Потом Лиза узнала, что на некоторых людей с низким давлением, гипотоников, кофе действует угнетающе. Лиза была гипотоником. Но, естественно, в качестве снотворного она его не принимала, хотя бессонницей страдала часто. Лекарств она никаких не употребляла, кроме валерьянки и зелёного чая, который считала лучшим средством от всех болезней...
Вздохнув в очередной раз, Елизавета Петровна решительно прогнала воспоминания давних лет и углубилась в чтение рукописи. Их накопилось много: проза, поэзия, публицистика, краеведение. На работе всё прочитывать не успевала из-за постоянных приходов авторов, друзей-газетчиков, из-за частых совещаний, куда Елизавету Петровну приглашали как главного редактора издательства. Основная масса рукописей – сплошное графоманство. Как правило, их авторы были людьми с завышенной самооценкой, требовали немедленного издания своих «шедевров». Скромные же, и поистине даровитые, никогда не скандалили, прислушивались к редакторским советам, работали, переделывали, шлифовали. В итоге выходили книги, за которые не было стыдно ни писателю, ни издателю.
На этот раз Елизавета Петровна принесла домой стихи молодых для коллективного сборника и повесть местного прозаика, работающего корреспондентом в областной газете. Ей нравились его рассказы, они печатались в региональном журнале. Повесть написал впервые. И Елизавета Петровна с нетерпением перевернула титульный лист рукописи и прочитала первое предложение: «Володька Скворцов был однолюбом, поэтому разрыв с Томкой воспринял, как катастрофу. А всё началось с...».
Елизавета Петровна резко встала и подошла к окну. Она всегда, когда волновалась, подходила к окну. «Володька Скворцов... Надо же, какое совпадение!» - подумала она, и сердце больно стукнуло, напоминая о далёком - ушедшем, но не забытом.
... Володька Скворцов был однолюбом. По крайней мере, так он говорил о себе, когда Лиза с сомнением воспринимала его признания:
- Имей в виду, я – однолюб. И если ты даже выйдешь замуж не за меня, я всё равно тебя не разлюблю. И твоих детей любить буду...».
Лиза хохотала. Володька вначале сердился, а потом, улыбаясь, говорил:
- Ладно, увидишь...
- Да что видеть-то? – спрашивала Лиза. – Я только на втором курсе, и тебе ещё учиться да учиться... И вообще...
Что значило это Лизино «вообще», Володька понимал: она не любила его так, как он её. Пока не любила. Но он был уверен, что полюбит.
Познакомились они в горсаду на танцевальной площадке. Он, курсант лётного училища, подошёл к стоявшим в сторонке Лизе и Кате Волковой. Одеты обе студентки были скромненько, но что-то подсказало молодому человеку подойти именно к ним. Он по очереди танцевал то с одной, то с другой. Проводил до общежития.
Уже в комнате, перед сном, Катя сказала Лизе:
- Володя о тебе расспрашивал, когда со мной танцевал. Наверное, ты ему больше понравилась...
Лиза засмеялась:
- Рано нравиться. Только познакомились. Он и свиданья-то не назначил. Может, тебе?..
- Нет, - Катя смутилась. – И мне не назначил. Спрашивал, каждое воскресенье мы ходим на танцы или нет.
- А ты что сказала?
- Сказала, что не каждое. Иногда ведь мы по выходным домой ездим... А у тебя спрашивал?
Лиза отрицательно помотала головой. Ей почему-то стало обидно, что с ней Володька танцевал молча, только и спросил, как зовут и где учится. О себе тоже ничего не говорил, назвал имя – и всё. А где учится – по военной форме и так ясно было. Форма ему очень шла: ладно сидел китель, фуражка делала его ещё выше, хотя он и так был длинный. Лиза с Катей – тоже не маломерки, но курсанту едва доставали до плеча.
Когда шли до общежития, говорили о своём: девочки - о предстоящей сессии, курсант - об учебных полётах. Лиза обратила внимание, с каким восторгом он говорил о своей мечте стать лётчиком... Почти с таким же, как Катя - о дне океана...
Вся следующая неделя была зачётной. Впереди – экзамены. Подруги готовились вместе, вслух читали учебники и конспекты. Ни русского языка, ни литературы они не боялись. Но политэкономия! Но английский! В сельских школах иностранный язык ведётся «через пень колоду»: то учителя нет, то пришлют такого или такую, что лучше бы не присылали вообще. Лизе повезло: в школе, где училась она, английский с пятого по восьмой класс вёл абсолютно не «стандартный» учитель – Анатолий Моисеевич Блаунштейн. В нём всё было особенное – от фамилии до методики проведения урока. Класс он превращал в салон самолёта, самых слабых и хулиганистых учеников «производил» в пилота, радиста, бортпроводника. Многие в селе тогда и не знали подобных слов. Каждый урок отправлялись в путешествие в Англию. И, начиная с самых простых слов и предложений, учитель постепенно пополнял знания учеников, используя игровые моменты, чего никогда другие учителя не делали. Только - учебник, тетрадь, контрольные работы...
Четыре года проработал в школе Анатолий Моисеевич, но и за это время им был заложен такой фундамент знаний английского языка, который не могли разрушить часто менявшиеся после него «англичане с русским произношением»...
Кате повезло меньше: в её школе английского языка до восьмого класса не было вообще. А потом...
- Учителя менялись часто, - вздыхала Катя. - Один год у нас даже физик вёл английский. Так что ты представляешь, какие у меня знания.
- Но ведь вступительные экзамены ты все сдала на «отлично», - возразила Лиза, – в том числе и английский.
- Ты же знаешь, я на курсах в райцентре занималась. Специально для поступления в институт. Но сейчас-то всё сложнее, не школьная программа...
После успешной сдачи зачётов, половину из которых Лизе и Кате поставили «автоматом», как активно занимавшимся в течение семестра, Катя в воскресенье с утра засобиралась домой, в деревню. До первого экзамена было целых пять дней.
- Хоть картошки да щей маминых наемся, - мечтательно проговорила Катя. – А ты не едешь?
- Нет, буду готовиться. Политэкономия – не литература, не русский язык. Боюсь. Я бы и тебе не советовала уезжать. Ну, как ты там готовиться будешь?
- А я всего на два денька. Приеду, и вместе ещё позанимаемся, ладно?
- Как хочешь. – Лиза достала свои конспекты, написанные каллиграфическим почерком, положила в портфель. – Я в библиотеку.
Остальные жильцы комнаты уже разошлись, кто куда. Только Рита Колоскова сидела на своей кровати и, раскачиваясь из стороны в сторону («Так лучше запоминается»,- уверяла она), зубрила политэкономию.
Когда Лиза выходила из общежития, её догнала запыхавшаяся Катя:
- Решила не ехать. Буду готовиться с тобой, можно? У тебя конспекты лучше моих. А я пишу и потом сама плохо разбираю.
Весь день девчата просидели в Пушкинской библиотеке, несколько раз спускались в буфет – пили чай с пончиками. Денег оставалось только на такую «заправку», как всегда перед стипендией. В понедельник её обещали дать, и тогда – очередной пир с пирожками и газировкой. Наверное, они одновременно подумали про горсад, потому что в один голос спросили:
- На танцы пойдём?
И обе решили не ходить, а одолевать политэкономию.
А вечером их ждал сюрприз: Володька явился в общежитие и попросил вахтёршу вызвать Лизу и Катю. Дежурная Серафима Ивановна знала всех студентов, а этих «миленьких девочек», как она их называла, выделяла особо: они всегда были приветливы с ней, спрашивали о здоровье, иногда сидели за неё на вахте, когда ей надо было срочно отлучиться.
Спустившись вниз, Лиза и Катя увидели улыбающегося курсанта, который успел «обаять» Серафиму Ивановну и, словно давний знакомый, о чём-то беседовал с ней.
- Почему не пришли на танцы? – с детской обидой спросил он.
- Сессия, - хором ответили студентки.
- Ну, на два-то часа можно вырваться из плена учебников, дать себе отдохнуть... – Володька вздохнул: - А я ждал-ждал... У меня увольнительная кончается, бежать надо. В следующее воскресенье обязательно потанцуем!..
Но в следующее воскресенье Катя всё-таки уехала домой, а Лизу пригласила на день рожденья однокурсница Инна, жившая в городе, но часто бывавшая в общежитии, особенно во время сессий. Лизу она как-то даже выделяла, хотя разница между ними была весьма ощутимая: Лиза – сельская, Инна – городская; Лиза - из бедной, простой семьи, Инна – из... если не богатой, то очень обеспеченной, интеллигентной. Одевалась она, конечно, не так, как её однокурсницы, за исключением двух-трёх, тоже городских. На ней всегда были модные блузки и юбки, туфли на каблуках. Инна тайком покуривала, когда приходила в общежитие. И вся она была какая-то «не здешняя», всё стремилась в Москву, в университет. И, в конце концов, после третьего курса осуществила свою мечту.
А пока готовилась отмечать день рожденья и из всей группы пригласила Лизу. Лизе и хотелось пойти, и в то же время она очень стеснялась. Стеснялась своей скромной одежды: две блузки и две юбки – весь её летний гардероб. Зато они всегда были, как новые: Лиза постоянно стирала и гладила, а блузки даже подкрахмаливала, чему её научила мама, работавшая когда-то в доме богатой женщины, приехавшей в село «из самой Москвы», как шёпотом говорили соседки...
Лиза решила надеть белую блузку, которая висела на самодельных плечиках, приготовленная для танцев. Но... Инна очень приглашала. И Лиза понимала, что не принять приглашение – просто невежливо. На танцы без Кати она идти не решилась. «Ещё обидится, - подумала Лиза. - Лучше уж к Инне пойду... А что же ей подарить?». И она вспомнила, как в разговорах о литературе Инна часто упоминала Шекспира и читала наизусть его сонеты. У Лизы были сонеты Петрарки, и она подумала: если Инна любит Шекспира, то не может не любить и Петрарку. И решила подарить ей изящный томик, купленный в букинистическом отделе в день поступления в институт.
Лизе не то, чтобы жаль было Петрарку, но она привыкла к нему, часто читала, бережно переворачивая страницы, заучивая наизусть наиболее понравившиеся сонеты. Но – подарила. Инна искренне обрадовалась, расцеловала Лизу, повела в сад, где был, трудами её папы, образцовый порядок. Родители Инны – педагоги, имели собственный дом. Два их сына жили в Москве, но часто приезжали в родные пенаты, особенно на семейные праздники. 20-летие сестры Инны они пропустить, конечно, не могли.
Стол накрыли в саду и до позднего вечера пили чай с пирогами, с вареньем; говорили, читали стихи, и даже Лиза осмелилась прочитать сонет Петрарки. Приняли её хорошо, как будто давно знали, и она немного «расковалась», участвовала в разговорах, смотрела семейные альбомы, книги, которые занимали все стены. Даже в кухне стояла этажерка, забитая толстыми журналами и газетами. Лиза словно в другом мире побывала и от всей души благодарила Инну, которая пошла провожать её до остановки.
В общежитие Лиза вернулась поздно. Серафима Ивановна встретила её с укором:
- Где же ты была до сих пор? Твой курсант тебя часа два ждал. Катерина-то домой уехала, но он о тебе всё спрашивал. До чего же хорош парень! Прямо как сын родной в душу вошёл. Он ведь сирота... Всё мне о себе рассказал...
Так от вахтёрши Лиза узнала Володькину биографию.
- Он тебе ведь письмо оставил. – Серафима Ивановна достала из ящика стола запечатанный конверт.
- Здесь, что ли, писал? – спросила Лиза.
- Нет, заготовлено было. Когда уходил, оставил...
На конверте стояло одно слово: «Елизавете». Она поднялась на свой четвёртый этаж и, не заходя в комнату, прочитала письмо в углу коридора. Лизе никто ещё не объяснялся в любви, и хотя в письме не было слова «люблю», а было – «нравишься», она сердцем почувствовала, что это – именно объяснение. Володька назначал свидание...
Они встречались уже два года, и Лиза, воспринимавшая вначале Володьку как друга и брата, стала чувствовать, что всё чаще при свидании сердечко начинает трепетать, и когда однажды Володька не пришёл, она чуть не разревелась. Потом уже узнала, что к ним в училище приехала какая-то грозная комиссия, и в увольнение никого не отпустили. Володька звонил в общежитие, но в тот раз дежурила не Серафима Ивановна, а новая вахтёрша, которая забыла сказать Лизе о Володькином звонке.
Катя радовалась за подругу, что у неё «такой хороший жених». Володька как-то приводил с собой друга – Пашку, познакомил его с Катей, но у них почему-то не сложились отношения. Лиза догадывалась, что у Кати кто-то есть: последнее время, особенно на четвёртом курсе, она почти каждый выходной ездила домой, возвращалась какая-то преображённая, даже об океанском дне говорила всё реже; зато часто подходила к зеркалу, встряхивала своими каштановыми волосами и напевала, чего раньше никогда не было. Лиза не надоедала расспросами и только однажды, глядя на счастливое Катино лицо, светящиеся глаза, сказала:
- По-моему, ты влюблена, Катюш...
Подруга вся вспыхнула, порывисто обняла Лизу и выбежала из комнаты.
Окончив институт, Катя уехала работать в свой район и вскоре вышла замуж за директора школы, выпускника исторического факультета. Он был на два года старше, и это к нему она так часто ездила.
Рита Колоскова неожиданно для всех, и в первую очередь, наверное, для самой себя, тоже вышла замуж. Но за кого! За разведённого, немолодого уже доцента кафедры русского языка. Лизе он не нравился: каждый раз, сдавая экзамен или зачёт, она чувствовала на себе его какой-то нечистый взгляд, не выносила двусмысленностей, без которых он, кажется, и не умел разговаривать:
- Ну, что, пятёрочку желаем? – спрашивал он вкрадчивым голосом. – А мы вот возьмём да четвёрочку поставим...
Лизе уже было всё равно, лишь бы поскорее уйти, но четвёрка – это значит, прощай, повышенная стипендия, и Рите пришлось бы обходиться без Лизиных семи рублей.
Ставил доцент всё-таки пятёрку, потому что Лиза отвечала на все вопросы, но ему доставляло удовольствие видеть, как она мучается, переживает. «Доцент, а такой... неумный», - думала она, стыдясь своих мыслей. И вот теперь слабенькая Рита – его жена? Ей надо было уезжать в район, откуда она получила направление на учёбу, но доцент всё уладил, и Рита осталась в городе: муж устроил её в институтскую библиотеку.
Лизе предложили учиться в аспирантуре. На защите дипломной работы по литературе её научный руководитель сказал:
- Ваша дипломная «тянет» на кандидатскую диссертацию. Поступайте в аспирантуру и продолжайте эту тему.
А тему Лиза выбрала такую: «Традиции русской классической литературы (А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский) в творчестве поэтов серебряного века». Из поэтов серебряного века она особенно любила Анну Ахматову и Марину Цветаеву. Сопоставительный анализ стихотворений этих авторов был темой её курсовой работы. Она так увлеклась серебряным веком, что и дипломную работу решила посвятить этому периоду русской литературы.
В отношении аспирантуры Лиза колебалась: Володька сделал ей предложение. Через месяц он выпускался из военного училища и уже получил предварительное распределение в город Ногинск Московской области. Перед Лизой были три дороги, как в сказке: одна – ехать отрабатывать три года учительницей русского языка и литературы в свой район; вторая – поступать в аспирантуру; третья – выходить замуж за Володьку и отправляться с ним в Ногинск.
- Имей в виду, без тебя не поеду! – категорически заявил он. – Я уже начальнику училища сказал, что женюсь, и мне, как семейному человеку, положена квартира...
И они подали заявление в ЗАГС, решив, что в аспирантуре Лиза будет учиться заочно...
А через несколько дней случилась трагедия: в грузовую машину с четырьмя молодыми лётчиками, среди которых был и Володька Скворцов, врезался бензовоз. Говорили, что его водитель заснул за рулём. «Произошёл взрыв. Грузовая машина перевернулась и накрыла всех, кто был в кузове. Спасти никого не удалось» - это из газетных сообщений...
Елизавета Петровна отошла от окна и села на стул, почувствовав, что может упасть. Отодвинула подальше рукописи и, закрыв лицо руками, расплакалась так горько и громко, как не плакала со дня гибели Володьки.
«Господи, ну почему, за что? – в который раз вопрошала она. - Он только начинал жить. Сам сирота, он так мечтал о своей семье!».
Она до боли сжимала голову, словно хотела выдавить из неё эти мысли, но они одолевали её с новой силой: «С ним ведь были и другие ребята, тоже молодые, не успевшие прочно встать на ноги, мечтавшие о небе и так нелепо погибшие на земле...»...
С большим трудом она заставила себя пойти в ванную. Умылась холодной водой и вслух сказала: «Прекрати!». Но воспоминания жгли мозг и сердце, которое то учащённо билось, то останавливалось на какое-то мгновение, и Лизе казалось, что вот сейчас она умрёт, и кончатся все её мучения... Но мучения продолжались, хотя время шло, и надо было жить и работать.
Через два года после трагедии она, окончив аспирантуру, начала работать ассистенткой на кафедре литературы. Жила в отдельной комнате на преподавательском этаже в том же общежитии, где провела четыре студенческих года с Катей, Ритой, куда приходила Инна. У всех уже давно были свои семьи, дети. Всё это время Лиза чувствовала ненавязчивое, дружеское участие Риты. Она снабжала Лизу нужными книгами, иногда приносила их в общежитие. Даже её доцент как-то по-человечески смотрел на Лизу и передавал через жену приглашение на чай. Видимо, Рита положительно влияла на него.
Лиза благодарила, но приглашение на чай не принимала. С Ритой общалась в институте, переписывалась с Катей и Инной, которая ещё на третьем курсе перевелась в МГУ и теперь уже работала в Москве, в музее имени Маяковского.
Домой Лиза ездила редко. Мамы уже не было, братья жили в других городах с жёнами, которые, как говорили соседи, «прибрали их к рукам». Домик окончательно развалился, а огород взяли себе тётки и сажали на всей площади картошку. Надо было в их пользу оформить отказ от наследства. Хоть и развалины, но официально – наследство. Лиза в очередной приезд с лёгкостью подписала нужные документы, сходила к маме на могилку, попрощалась с детством и возвратилась в город успокоенная – впервые за долгое время.
В общежитии всё та же Серафима Ивановна, которая стала относиться к Лизе с ещё большей нежностью, встретила её неспокойным взглядом и показала на сидевшую рядом молодую женщину:
- К тебе.
Лиза пожала плечами. Она устала с дороги, и ей не хотелось приглашать незнакомку в комнату, где она мечтала выпить зелёного чая, лечь на диван и почитать Чехова. Поэтому предложила выйти на улицу, даже не подозревая, какой её ждёт удар.
- Я Светлана Ельцова. Живу в военном городке. Мать-одиночка... – Она намеренно с вызовом произнесла последние слова. Помолчала.
Лизе стало почему-то неприятно и не хотелось дальше слушать. «Я-то тут при чём?» - подумала она.
А Светлана, заглядывая сбоку в лицо Лизе, продолжала:
- Даже не знаю, как сказать. Но положение у меня безвыходное. Я не работаю: ребёнок маленький. Я родила его уже после смерти Владимира.
Лиза вздрогнула и впервые внимательно посмотрела на собеседницу. Она была, наверное, Лизина ровесница; одета в коричневую вельветовую юбку и розовую блузку с рукавами-фонариками. Волосы чёрные, длинные, собранные сзади под заколку.
- Да-да, - жёстко сказала она. – Ребёнок от Скворцова. Я знаю, что он любил Вас, но я была у него первой.
- Вы... любили его? – С трудом выговорила Лиза.
- Да, любила. – И, предупреждая возможный вопрос Лизы, добавила: - А он – нет... Всё о Вас рассказывал, какая Вы. А я злилась, что я не такая...
Лиза слушала Светлану, а мозг до боли сверлила только одна мысль: «Володька не мог без любви просто поцеловать, не то, чтобы... Неправда, неправда!..».
- Что же Вы от меня хотите? – Лиза остановилась и опять внимательно посмотрела на Светлану.
- Помощи! – Грубо ответила та. – Мне ребёнка нечем кормить. А Вы всё-таки... Я думаю, что в память о его... отце, не откажете...
Лиза открыла сумку и отдала всё, что осталось у неё от поездки:
- Доходы у меня небольшие, - она усмехнулась. – Я пока ассистент... Но... помогу. Приходите каждое пятое число месяца, в день зарплаты, к институту... Нет, лучше будем встречаться у ГУМа...
Пять лет Лиза каждый месяц платила Светлане «алименты», как она с горькой усмешкой называла про себя помощь ребёнку. Подрабатывала репетиторством, какое-то время была внештатным корреспондентом в областной газете. Гонорары были очень даже приличные, хоть и не постоянные. Потом защитила диссертацию, работала уже старшим преподавателем. Получила однокомнатную квартиру на Набережной. И всё это – под постоянным бременем мыслей о ребёнке, о Володьке. Она не осуждала его, не упрекала. Просто не верила, что он мог так поступить с ней, с их любовью.
Перед окончательным уходом из общежития, когда квартира на Набережной была уже отремонтирована, необходимая мебель куплена (в общежитии мебель была казённая), Лиза, сложив оставшиеся книги в сумку, пригласила Серафиму Ивановну на прощальный чай. Добрая вахтёрша знала её историю и в который уже раз повторяла:
- Не верь, Лизочка, не верь. Володя не мог так поступить. Это вымогательница какая-то. Ты хоть узнала, кто она, откуда?
- Нет. Да и зачем? Важно ребёнку помочь. Он не виноват...
- А ты его видела, ребёнка-то? Может, его и нет.
- Есть. Она как-то с ним приходила.
- А может, у кого-нибудь взяла...
- Не надо, Серафима Ивановна. Что уж теперь... Давайте лучше чай пить...
Не первую бессонную ночь проводила Лиза в общежитии, а тут, тем более, - прощальная ночь. Сюда приходил Володька...
«А мальчик хорошенький, - неожиданно подумала она и улыбнулась, вспомнив смотревшие на неё доверчивые глазёнки. – Совсем не похож на Володьку. И на Светлану не похож. А вдруг, правда, - не его и не её?».
И всё-таки кого-то малыш напоминал, что-то знакомое показалось ей в детских чертах, особенно в глазах. Но, точно, - не Володькино...
Летом Лиза ездила на неделю в район, к Кате Волковой, которая теперь была уже Екатериной Васильевной Субботиной, солидной дамой, завучем по воспитательной работе. У них с мужем был собственный дом с садом, двое детей. Полная, дружная семья. В прошлом году купили машину.
Лиза боялась, что её будут жалеть, сочувствовать ей. Но ничего подобного не случилось. Катя встретила её, как сестру родную, выделила ей отдельную комнату – благо, дом большой. Мужа не было – уехал на своей машине в город по директорским делам и детей взял с собой – в музей сводить, покатать на «колесе обозрения» в парке культуры. И Лиза с Катей целыми днями сидели в саду, ели яблоки, груши, которых в этом году уродилось даже слишком много.
- Не знаю, куда девать, - сетовала Катя. – Тут у всех сады, угощать некого. Муж повёз сестре целую машину. Ты тоже возьмёшь с собой, сколько захочешь.
- Да где я всё хранить буду? – Лиза обняла подругу. – У тебя тут чердак, погреб; сушёные, мочёные яблоки - всю зиму. А я уж тут напитаюсь витаминами, на целый год хватит.
- Ну, мы тебе сами привезём. Теперь машина есть, без проблем. Поедем на августовское совещание и привезём. Как раз твоя любимая антоновка поспеет. – Катя вдруг замолчала, словно что-то вспоминая, и спросила: - Ты с Инкой общаешься?
- Переписываемся изредка.
- А я её в прошлом году видела, когда ездила на курсы в Москву. Она меня к себе зазвала. И знаешь, кого я у неё случайно встретила? Пашку Свиридова! Помнишь, твой Володька приводил мне жениха? – Катя тревожно посмотрела на Лизу, которая встала со скамейки, где они сидели, и отошла к ближайшей яблоне.
- Рассказывай, рассказывай, я ничего, - не поворачиваясь, проговорила Лиза.
Катя тоже встала, обняла Лизу, погладила по тёмно-русым вьющимся волосам, заметила кое-где седину и, не сдержавшись, всхлипнула... В первый раз за всю встречу они расплакались. Когда немного успокоились, побродили по саду и вновь сели на скамейку, Катя сказала:
- Ты ведь знаешь, у Инки муж – военный. Пришёл при мне на обед, а с ним, гляжу – бравый офицер, Пашка! Я так и ахнула. Он меня не узнал, конечно. А я его сразу узнала. Ну, пообедали, Инкин муж и говорит: «Я на службу, а ты, Павел, побудь с девчонками: небось, есть что вспомнить?». Ну, повспоминали. Пашка тобой очень интересовался. Сказал, что, уезжая по назначению, хотел зайти к тебе, да постеснялся. У него ведь осталась... Ну, не жена, а так... Говорит, по дурости связался. Думал, по назначению поедет с женой, поспешил, а потом, то ли узнал что о ней, то ли просто поссорились, но уехал один.
- А ребёнка у неё нет? – Тихо спросила Лиза.
- Вот уж не знаю. Если бы был, то Пашка сказал бы. Он очень с нами откровенничал.
И тут Лиза, неожиданно для самой себя, рассказала Кате о Светлане, о её ребёнке и опять расплакалась:
- Об этом никто не знает, только Серафима Ивановна. Ты ведь помнишь нашу вахтёршу? Она нас с тобой «миленькими девочками» называла.
- Помню, конечно, - ответила Катя и тут же возмущённо спросила: - И ты столько лет даёшь деньги этой вымогательнице?
- Не ей, а ребёнку... Знаешь, Катя, я вспомнила, кого мне малыш напомнил. Пашку! Это, точно, его ребёнок, а Светлана – та самая, с которой он «по дурости связался». Так ведь он вам сказал?
- Так. Неужели он, гад такой, знает о ребёнке и бросил их?
- Не хочется верить... А она, представляешь, последнее время, уже больше года, как-то стесняться стала при встречах. Глаз не поднимает. И рука дрожит, когда деньги берёт. Я уж ей стала их в конверт класть, а раньше так отдавала. Мне кажется, она что-то хочет сказать мне, но не может... А мальчик очень красивый. Она его Владимиром назвала. Теперь определённо говорю: вылитый Пашка!
- Что же делать-то, а? – Катя, как в студенческие годы, тряхнула красивыми каштановыми волосами. – Надо действовать. Нельзя же всю жизнь гирю на шее носить!
- Ну, ты скажешь тоже... гирю, - с обидой отозвалась Лиза. – Это ребёнок. Неважно чей, но ребёнок.
- Всё равно надо принимать меры, - стояла на своём Катя, и в голосе её прозвучали учительские нотки.
Лиза улыбнулась:
- Какие тут могут быть меры? Тем более, я теперь приличную зарплату получаю.
- Ну и что? О себе-то тоже пора подумать. Ты что, так и будешь всю жизнь одна? Надо действовать!..
Но действовал, и давно уже, другой человек – Серафима Ивановна. Через свою приятельницу, жившую в военном городке, она узнала, что Светлана «спуталась», как выразилась приятельница, с курсантом.
- Клинья-то подбивала под твоего, - довольная результатами своей разведывательной работы, докладывала Серафима Ивановна. - Но он в тебе души не чаял и на других девчат не смотрел. А Светланка тогда за Пашкой начала бегать. Вроде бы и нравилась она ему, но потом перестал ходить. Может, что узнал про неё нехорошее, а может, понял, что не любит. И уехал. А потом ребёночек родился. Ну, тётка её, конечно, не выгнала. Она ведь с тёткой жила. А та всё допытывалась, от кого дитя. Но Светланка – как в рот воды набрала. А когда тётка хотела идти к начальнику училища выяснять, Светланка сказала, что бросится под поезд вместе с ребёнком. Тётка и смирилась. Она женой военного была. Вдовой осталась. Разбился он у неё. Пенсию хорошую получала. Своих-то детей не было, она Светланку из глухой деревни от сестры многодетной привезла. Воспитала, образование дала. А потом взяла да и умерла. Порок сердца у неё был, а тут ещё такие переживания из-за ребёночка. Светланка и осталась без средств. И видишь, чего удумала! Тебя нашла, сообразила, что одна надежда у неё – ты. Пашку искать или его родню гордость не позволяет... – Серафима Ивановна вздохнула. – Конечно, жалко её... А приятельница-то моя слышала, как Светланка, гуляя с ребёнком, говорила ему: «Ну, Владимир Павлыч, как, справимся мы с тобой вдвоём?»... Вот видишь, Лизочка, - «Павлыч»! Говорила же я тебе, не мог наш Володенька нечестно поступить, не мог...
Она так и сказала – «наш». И то ли от этого слова, то ли от всего рассказанного, Лиза опять расплакалась и долго не могла успокоиться.
Они сидели в Лизиной квартире, на кухне. Серафима Ивановна сама поставила чайник, заварила, разлила в красивые чашки – синие с золотыми ободками. Их подарил Лизе Володька в честь окончания института: «Первое приобретение для будущей семьи», - совершенно серьёзно заявил он, вручая сервиз. Лиза очень любила посуду, а этим сервизом особенно дорожила.
- Попей чайку, Лизочка. – Серафима Ивановна погладила её по плечу. – А дальше-то слушай. Приятельница моя нашла через заведующую клубом Пашкиных родителей и всё им рассказала...- Увидев, как испугалась Лиза, она поспешила успокоить её: - Нет, про то, что Светланка у тебя деньги берёт, она не знает, это наш с тобой секрет. Она про ребёночка рассказала. Говорит, отец, как услыхал, загремел: «Убью подлеца!», а мать заплакала, запричитала: «Внучок у меня, внучок, Господи! Паша, как же ты мог скрыть от нас?»... А он, Пашка-то, поди, и сам не знал... Короче, будем ждать, чем всё кончится. Отец-то в Москву собирался ехать...
Прошёл месяц. Пятого числа Светлана впервые за всё время не явилась за деньгами. Лиза долго прогуливалась возле ГУМа. Прождав около часа, решила пойти в горсад. Столько лет прошло, а она ни разу здесь не была. Дойдя до танцплощадки, вернее, до того места, где она когда-то была, Лиза постояла, вспоминая, как Володька танцевал по очереди то с ней, то с Катей, как привёл сюда Пашку – для Кати. Но ничего из этого не вышло.... Катя давно счастливая жена и мать; у Пашки – сын, но знает ли он о нём? Узнает, если родители уже в курсе...
Лиза вернулась домой, положила на тумбочку невостребованный конверт с деньгами. Вымыла руки и хотела переодеться в домашнее, но в дверь позвонили, и она с тревогой подумала: «Кто это ко мне?». Открыла и, поражённая, отступила назад: впереди, как маленький, но надёжный щит, стоял «Владимир Павлыч», а за ним – Светлана и Павел. Едва войдя в прихожую, оба так неожиданно бухнулись на колени, что Лиза оторопела, а мальчик испуганно поглядел на отца и мать, ставших одного роста с ним, и заплакал.
- Лиза... Елизавета Петровна, простите... – Пашка побледнел, а Светлана, наоборот, залилась краской, но не столько от стыда, наверное, сколько от сознания того, что вот сейчас всё плохое останется позади, Лиза их простит, и они будут жить счастливой семьёй. Наконец-то...
- Встаньте, встаньте немедленно! – Чтобы не расплакаться, Лиза повысила голос: - Ребёнка напугали... Проходите в комнату.
Она хотела незаметно убрать с тумбочки конверт с деньгами, но Светлана уже увидела его:
- Больше не надо... И остальные мы с Пашей вернём.
- Да, конечно, вернём... Света мне всё рассказала. Спасибо, Елизавета Петровна, Вы спасли мне сына и... жену.
Лиза рассердилась по-настоящему:
- Чтобы я больше не слышала об этом! Никаких возвратов! – Она подошла к маленькому Володе и уже мягче добавила: - Вот разве что Владимир Павлыч, когда вырастет, будет мне в день рожденья цветы приносить. Будешь, Владимир Павлыч?
Мальчик, поняв, что ничего страшного не произошло, и тётя, к которой его привели мама с папой, добрая и собирается поить их чаем, улыбнулся сквозь ещё не просохшие слёзы и спросил:
- А какие цветы? Вот такие? – Он показал на стоявшие в вазе хризантемы.
Лиза любила эти осенние цветы. Они долго сохранялись, от них исходил горьковатый аромат начавшейся осени – бабьего лета. Их ей всегда дарил Володька.
- Да, именно такие. – Она хотела погладить мальчика по голове, но не стала. Ему уже можно было пожать руку.
Павел оправился от волненья и, вопросительно посмотрев на Светлану: «Можно?», стал открывать дипломат.
- Это ты не у меня спрашивай, а у Елизаветы Петровны.
Поняв, в чём дело, Лиза сказала: «Можно» и пошла в кухню за посудой.
На столе в комнате уже стояла бутылка шампанского. Павел достал ещё красное вино, коробку конфет, а Светлана выложила из пакета бананы и апельсины:
- Я это уже дома всё вымыла: мы думали, если Вас не застанем, то пойдём на Набережную и там, напротив Вашего дома, отметим... – Она замолчала, не уточняя, что они собирались отмечать. И так ясно было, что...
Когда стол был готов, Светлана попросила Павла открыть вначале не шампанское, а красное вино. Она сразу заметила на полке с книгами портрет Володьки Скворцова. Подошла, опять опустилась на колени, но уже с благоговением, как перед иконой:
- Прости меня. Я тебя оклеветала. Этот грех буду отмаливать всю жизнь. Ты – святой. И твоя Лиза – святая. Светлая тебе память... – Она вернулась к столу, поцеловала Лизу и спросила: - Можно на «ты»? Теперь ты нам родная. Правда, Паша?
Павел подошёл к Лизе и поцеловал ей руку. Лиза совсем растерялась:
- Осталось Владимиру Павлычу меня поцеловать.
- Не люблю целоваться, - неожиданно басом сказал мальчик. Взял с вазы самый большой апельсин и протянул Лизе. Все засмеялись.
Гости ушли поздно.
И вот уже несколько лет Лиза каждый отпуск проводит вместе с новыми друзьями, ставшими ей, действительно, роднёй. Роднее у неё теперь никого не было.
Елизавета Петровна отошла от окна. Уже смеркалось... «Сколько же я так простояла?», - подумала она. Взяла с книжной полки портрет Володьки Скворцова, поцеловала и тихо сказала: «Спасибо тебе, что ты и вправду был однолюбом. Прости за недолгое сомнение...».
Она поставила портрет на место, задёрнула шторы, включила свет и села за стол читать рукопись.
2008 год.
г. Тамбов.
