 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
 |
 |
|||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
|
||
 |
 |
 |
|
|
|||
 |
 |
||
| |||
Воспоминания глядят в глаза...
Повести и рассказы
(Тамбов, 2008)
Воспоминания глядят в глаза.
Рассказ
1.
Людмила Андреевна стояла в длинной очереди в кассу молочного отдела. Сегодня она не спешила, но времени всё равно было жаль: каждый день по нескольку часов «съедают» магазины и транспорт. Если бы это время тратить на чтение книг... Она не раз видела, как некоторые ухитряются читать в троллейбусе или автобусе. Но это не для неё: она любила читать, сидя за столом, обхватив голову руками, словно отгораживаясь от всего, не связанного с написанным в книге, или лёжа, за что всегда себя ругала, но отказаться от такого удовольствия долго не могла, пока не почувствовала, что зрение с каждым годом ухудшается...
Особенно хорошо было читать лёжа зимой, в сильные морозы или в метель, подоткнув под себя со всех сторон одеяло, оставив сверху только одну руку с книгой. Правда, однажды это закончилось плачевно – в прямом смысле: Людмила Андреевна читала в тот раз тяжёлую, в твёрдом переплёте Краткую литературную энциклопедию. Задремав, она не удержала её, и книга острым углом упала на переносицу – так, что слёзы невольно покатились из глаз: чувствительно оказалось...
Очередь двигалась медленно. Одни ворчали на нерасторопную кассиршу, другие оправдывали её, говоря: «Деньги-то теперь, вон какие большие - тысячи! Их посчитать надо...».
« Да уж, - усмехнулась про себя Людмила Андреевна. – Деньги большие, да не много на них купишь...».
Сзади неё что-то щёлкнуло и зашипело. Она обернулась: парень, стоящий за ней, включил маленький приёмник.
- Я тихонько, - предупредил он возможные замечания. – Сейчас концерт по заявкам будет, а я месяца два назад песню для друга заказал. Может, хоть в этот раз передадут...
«Надо же, - подумала Людмила Андреевна, - песню для друга заказал. Интересно, какую... Да ещё предупредил: я, мол, тихонько... Вчера в троллейбусе пара ехала. Включили магнитофон на полную мощность - объявлений водителя не было слышно. А этот... Может, не всё ещё потеряно, если и такие вот до сих пор есть...».
Она незаметно оглядела парня, одетого в обыкновенные шитые брюки тёмно-серого цвета и клетчатую рубашку, у которой не застёгнутой была только верхняя пуговица.
Из приёмника после шипения и треска донеслись наконец-то слова диктора, потом знакомый голос запел: «Воспоминания глядят в глаза...».
- Не ваша? – неожиданно для себя спросила Людмила Андреевна.
- Нет, - охотно отозвался парень. – Моя – «На Муромской дороге». Но эта – тоже хорошая.
«Ещё бы! – Людмила Андреевна улыбнулась своим мыслям. – Как мы пели её в общежитии!».
И вспомнилось, что вот так же, много лет назад, и к ней люди стояли в очереди за всякой всячиной, которой она торговала. Только деньги тогда были «маленькие»: сто рублей – целое состояние, если зарплата у неё была тридцатка... И сейчас она, сорокалетняя учительница, отчётливо увидела себя, восемнадцатилетнюю, растерянную после несбывшейся мечты о педагогическом институте, стоявшую на улице за торговым лотком со всякой мелочью...
2.
- Конечно, не место красит человека. Давно известно, что человек – место. А мне и красить нечего: места нет. Вчера у книжного магазина стояла, сегодня Рафаил на рынок послал. Только товар разложила – дождь пошёл. Потащила тележку под навес, а там – пьяниц полно. – Люся посмотрела на мать, вздохнула и добавила: - У Веры Ивановны одеколон стащили. Главное, видела она, кто стащил. Мужик какой-то, цап – и удрал. Не побежишь ведь за ним, товар не бросишь. И кричать бесполезно. Даже смешно: «Держите вора, одеколон украл!».
Елена Васильевна молча возилась с пишущей машинкой – меняла ленту. Казалось, вся она сосредоточена только на этом занятии. Но Люся-то знала: мать слушает её внимательно. Только-только начавшие серебриться волосы ничуть не старили Елену Васильевну, а придавали её внешности ещё больше благородства. Когда Люся говорила матери: «Ты у меня на артистку похожа», мать отмахивалась и хмурилась. Люся не знала, что «артисткой» тридцатилетнюю вдову называл приезжий капитан, уговаривая её выйти за него замуж. Но после получения в 1943 году похоронки на мужа Елена Васильевна, хоть и не надевала траурного платка, ни с одним из претендентов на её свободу близких отношений не заводила, растила детей да глушила свою боль работой.
Болезненно пережив дочерин провал в институт, мать ещё болезненнее восприняла её работу лотошницей. Вообще-то никакого провала не было, просто одного балла не хватило. Но мать твёрдо, как будто нарочно растравляя себя, говорила всем: «Провалилась!». Разницы, впрочем, никакой: не добрала балла или провалилась – в институт всё равно не попала. Надо было искать работу. Елена Васильевна хотела устроить дочь секретаршей куда-нибудь «в приличное место», как она выражалась. Но Люся, прилично печатавшая на машинке, неожиданно воспротивилась: «Нет уж! Ты всю жизнь за машинкой, и я буду так, да?».
Несколько дней подряд выходила она из дому по утрам, читала объявления о работе, расклеенные на специальных щитах. Но требовались только специалисты с высокими разрядами. У Люси никакой специальности, тем более с разрядом, не было. Однажды на улице её кто-то окликнул. Обернулась – на углу за лотком соседская Нинка стоит. В детстве играли вместе, потом как-то само собой получилось, что разошлись. Люся решила десятилетку кончать, а Нинка после семи классов в продавщицы пошла. И сразу, не то, чтобы повзрослела, а, как выражались бабы на рынке, - «заматерела»...
Разговорились, и Люся узнала, что в магазине, от которого торговала на улице Нинка, есть место лотошницы.
- Иди прямо сейчас к Рафаилу, - сразу по-деловому заговорила Нинка. – Завтра и на работу выёдешь, пока никто место не захватил.
Во время их разговора к лотку подходили люди, что-то спрашивали. Нинка ловко отпускала нитки, одеколон, бельё. Делала она это так, как будто всю жизнь только этим и занималась.
«Неужели и я так сумею?» - думала Люся, разыскивая магазин мелкорозничной торговли. В магазине ей сказали, что «товарищ Бормотин сейчас на складе, но через час-полтора будет». Люся походила по киоскам, съела мороженое, издалека понаблюдала за лотошницами. Они стояли чуть ли не на каждом углу. Одни торговали папиросами и мылом, другие – нитками, одеколоном, как Нинка, третьи – обувью. У некоторых было всё это вместе. Пока ходила, забыла, как зовут этого Бормотина. Что он – Рафаил, запомнила сразу, а отчество вылетело из головы. Пришлось опять идти к Нинкиному лотку.
- Кузьмич он, Кузьмич, - сказала Нинка. – Иди быстрей. Я уж думала, ты оформилась...
Бормотин встретил Люсю приветливо (вначале ей показалось - насмешливо, но потом поняла, что это у него глаза такие, со смешинками). Расспросил о семье, об учёбе. Незаметно для себя она рассказала ему и о своей мечте стать учителем литературы, и о том, что в институт не поступила. Он слушал, ни разу не перебил. Ему было лет сорок. Люся почему-то представляла его полноватым брюнетом, а увидела худого блондина в широких брюках с отворотами и в полосатой рубашке с закатанными рукавами. Рядом с ним на свободном стуле лежала соломенная шляпа.
«Такой простой и вдруг – Рафаил», - подумала Люся и улыбнулась про себя: «Зато – Кузьмич!».
- А к нам от некуда деться пришла? – услышала она вопрос.
- Нина Скворцова посоветовала. Она моя соседка. Три года уже у вас работает...
Лицо Рафаила ничего определённого не выразило, но Люсе показалось, что он чуть нахмурился, и она подумала, что Нинка здесь, наверное, не на хорошем счету...
На следующий день новенькая лотошница стояла за маленькой витринкой, набитой папиросами, спичками, мылом.
- Сперва за продовольственным лотком постоишь, - сказал Рафаил, - а там посмотрим.
Люсе даже смешно стало: почему продовольственный? Но именно так все и называли: папиросы, спички, мыло – продовольственный лоток; нитки, одеколон, бельё – промтоварный. Продовольственный – лёгкий, промтоварный – трудный. Это и понятно: здесь – копейки, а там – рубли и десятки.
Бормотин выдал Люсе по накладной большие ящики спичек, папирос «Беломор» и «Север», мыла хозяйственного и туалетного. Удивительно пахло мыло с необычным названием: «Кёльнская вода». Люся сразу купила себе два куска.
- Я у себя – первая покупательница, - сказала она Рафаилу, кладя деньги в пустую коробку из-под обуви.
- Ну, а я буду вторым, - улыбнулся он. – Давай мне пачку «Беломора» и – с Богом!
Рабочий Саша (ему шестьдесят лет, а его все зовут Сашей – он похож на подростка) отвёз Люсин товар на тележке к книжному магазину, сказал, что приедет за ней в пять, и Люся осталась одна. Сначала от страха зубы стучали, когда подошёл первый покупатель. Она думала, что к ней никто не подойдёт, ничего не купит, и весь товар придётся Саше в пять часов везти обратно в магазин. Но вот пожилой мужчина купил кусок хозяйственного мыла, потом парень – две пачки «Севера», женщина – спички. И – пошло...
Если б у неё спросили, что говорили ей и что отвечала она, Люся вряд ли могла бы сказать что-либо определённое.
- Ничего не помню, - призналась она Нинке, когда после работы каждая в своём углу укладывала товар, готовясь к следующему дню. – Все спешат, деньги суют, еле успевала отпускать.
- Ты смотри, считай лучше, а то проторгуешься, - поучала Нинка. – Им что, они всегда спешат, а ты – материально-ответственное лицо...
Вот эта материальная ответственность и испугала мать, когда Люся сказала ей, какую работу она себе нашла. О Нинкином участии в этом деле тоже пришлось сказать. Это совсем расстроило Елену Васильевну.
«Да, - с горечью думала она. – Нинка еле-еле семилетку окончила, а у моей в аттестате одни пятёрки почти. И обе – за лотком...».
Но дочери ничего не стала говорить, успокоившись постепенно тем, что через год Люся опять будет поступать в институт. Елена Васильевна очень хотела, чтобы дочь получила высшее образование. Двое сыновей, старше Люси, работали на заводе в Новосибирске, жили в общежитии. К праздникам присылали матери и сестре маленькие посылочки: любимые Люсины ириски «Золотой ключик», шарфик или косыночку.
...Елена Васильевна закончила возиться с машинкой, намочила одеколоном кусочек ваты, протёрла испачканные кончики пальцев.
- Что же это твой Рафаил гоняет тебя с места на место?
- Да не меня одну. И не гоняет вовсе. Понимаешь, мама, у нас с планом плохо. Вот он и находит нам места, где народу побольше, чтобы торговля шла лучше. Он ведь и о нас заботится: мы же за перевыполнение плана премиальные получаем...
Люсе нравилось произносить эти слова: «план», «премиальные». За два месяца работы она чувствовала себя совсем освоившейся в новом коллективе, быстро научилась считать на деревянных счётах, хорошо разбиралась в накладных, и Рафаил обещал после ноябрьских праздников перевести её на промтоварный лоток.
- Рафаил у нас хороший, только иногда странный бывает: то Пушкина наизусть читает, а то в перерыв кроссворды разгадывает.
- А что ж тут странного? – удивилась Елена Васильевна.
- Ну, мамочка... Пушкин и кроссворды? Это несовместимо.
- Нельзя же всё время только серьёзным заниматься. Хотя кроссворды – это не так уж и несерьёзно. – Елена Васильевна помолчала, потом продолжила: - Мне как-то материалы городской газеты приносили перепечатывать, у них машинистка болела. Так вот, там был кроссворд, составленный из произведений Пушкина. Как тебе это? Наверное, твой Рафаил всё отгадал?
- Не знаю.
- Вообще-то удивительно в торговом мире встретить человека, читающего Пушкина.
- Мама, - с невольной обидой отозвалась Люся, - я тоже теперь в «торговом мире», как ты говоришь, и тоже люблю Пушкина.
- Ну, ты здесь, во-первых, случайно, а во-вторых, временно...
К этому сводились практически все разговоры с матерью, если они касались Люсиной работы: случайно и временно. Эти два слова повторяла не только мать, но и бывшие школьные учителя, которых Люся видела часто, стоя за свои лотком в разных концах города. Первый раз, когда увидела свою самую любимую учительницу, Нину Алексеевну, неожиданно присела, спряталась за прилавок, но тут же пересилила себя, выпрямилась. «Да что я, в самом деле? – с возмущением выговаривала себе Люся. – Почему Рафаил, директор магазина, торговый институт окончил, не стесняется возить наши тележки по всему городу, когда Саши нет? А мне чего стесняться?».
А бывшие учителя – и любимые, и нелюбимые – проходили мимо так часто, особенно в выходные дни, особенно летом, что если бы Люся раз и навсегда не пересилила себя, сидеть бы ей часами под прилавком на корточках, уткнув покрасневшее лицо в колени...
Весной следующего года Рафаил послал Люсю в областной центр на курсы, по окончании которых её оставили работать в большом магазине «Восход» на улице Коммунальной, где она проходила практику. И так случилось, что в институт, о котором мечтала, поступила только через три года.
3.
Парень выключил приёмник, который захлёбывался бесконечной рекламой о поездках «всего-то за пятьсот долларов»!
«Раньше ничего не рекламировали, а торговля шла хорошо», - невольно подумалось Людмиле Андреевне... Она хотела посчитать, сколько человек стоит впереди неё, но передумала: «Зачем считать, и так видно, что много».
Мысли вновь перенесли её во времена юности, как в другое измерение.
...Три свободных дня, образовавшиеся потому, что последний экзамен Люся не сдавала (защитила дипломную), были посвящены шитью выпускного платья. «Кто его носил, кому оно досталось?» - по прошествии многих лет думала Люся. На выпускном вечере она не была: срочная телеграмма о гибели брата спутала все планы. Она уехала, оставив вещи, в том числе и новенькое платье, в общежитии. А когда вернулась, в комнатах общежития вовсю шёл ремонт к новому учебному году. Комендант по поводу Люсиных вещей ничего вразумительного сказать не мог. Однокурсницы разъехались по распределению, кто куда. Но Люся особенно и не занималась поисками пропавшего скромного имущества. Жаль было книги, покупаемые на стипендию, и... платье...
Дешёвенький, но модный материал – лён с лавсаном, бежевого цвета, подарили девчонки из «Восхода». Первое время после того, как поступила наконец-то в институт, Люся часто забегала в магазин – скучала. Потом лекции и сессии так «прижали», что на прежнее место работы заглядывала от случая к случаю. Но девчонки сами о себе напоминали – вечерами приходили в общежитие, приносили пирожки с капустой – самые любимые, дешёвенькие конфеты – подушечки: знали, что Люся живёт только на стипендию, и старались ненавязчиво, приурочив к какому-нибудь событию, а то и просто так («В честь нашего прихода!») сунуть подарок – то чулки, то лифчик:
- Вчера в трикотажный отдел новый товар привезли, Юлия Николаевна и нам, и тебе купила...
Юлия Николаевна – заведующая отделом тканей, откуда Люся уходила в институт, - заботилась о своих девчонках, иногда со склада привозила симпатичные кофточки специально для них: «Вы у меня все – невесты, должны хорошо одеваться». А где уж там хорошо! Девчонки хоть дома жили, а Люся – на квартире. Хозяйка – тётя Аня – иногда за квартиру денег не брала, но за это Люся убирала комнаты, топила печку, один раз даже крышу красила. Дом у тёти Ани был хоть и не очень высокий, но в какой-то момент Люсе стало страшно. Правда, когда влезла на крышу, увидела, что земля совсем близко, и успокоилась. Больше боялась, что не получится: впервые за кисть взялась. Но – получилось, да ещё как! А тётя Аня, мало того, что денег за квартиру два месяца не брала, так ещё и три раза кормила в день покраски. На сэкономленные деньги Люся мечтала купить себе «что-нибудь новенькое», как говорила тётя Аня.
И вспомнила Людмила Андреевна ещё одну историю своей юности. Хотела отогнать воспоминания, но они цветными картинками так явственно замелькали перед глазами, что отделаться от них не было никакой возможности.
... В отдел тканей привезли новый товар. И в этот же день - зарплата. Люся прикинула в уме, какие предстоят расходы, порадовалась, что за квартиру не платить (крышу покрасила!), значит – покупай, что душе угодно. А душе было угодно платье из китайской шерсти малинового цвета. Юлия Николаевна решительно отрезала от рулона полтора метра, завернула в бумагу и протянула Люсе:
- Иди, плати в кассу. Неизвестно, когда ещё получим такую. Сейчас магазин откроем – разберут в момент...
И правда: не успела уборщица откинуть с двери крючок, как толпа женщин устремилась к прилавку с тканями. Через полчаса от китайской шерсти осталось несколько ниточек, прилипших к лежавшему рядом чёрному драпу.
«А ведь за пошив платья тоже надо платить, - подумала Люся. – Ну, ничего, как-нибудь выкручусь...».
Ах, как хотелось сходить на танцы в клуб «Авангард»! Но гардероб был такой скудный, что даже она, непритязательная во всём, сознавала: её наряды не для танцев. Девчонки, с которыми жила вместе на квартире, ходили в «Авангард» каждую субботу, звали с собой, предлагали свои юбки, блузки. Но Люся чужого не надевала никогда. Мать всегда ей говорила: «Старенькое, но своё». А бабушка добавляла: «Ходи опрятно, будешь людям приятна, чужого не надевай и своё не давай...».
И вот теперь будет своё, заработанное платье, - первая самостоятельная дорогая покупка. Люся явственно видела себя в новом платье танцующей в мутном свете клубного зала. О том, будут ли приглашать её кавалеры, она не задумывалась. В таком-то платье? Должны!
Но где шить? В ателье – дорого и долго. Самой – страшно браться: никогда не шила. У хозяйки, правда, машинка есть. Может, попробовать вместе с девчонками? Да и тётя Аня поможет...
- Вы не могли бы подобрать мне что-нибудь на платье? – приятный женский голос прервал девичьи размышления. Люся подняла голову и увидела улыбающуюся красивую даму – именно даму: так отличалась она от десятков подходивших к прилавку женщин. В одной руке она держала белую лакированную сумочку, в другой – изящную рулеточку. Потянув за металлический язычок, дама вытянула измерительную ленточку и приложила к лежавшей на прилавке ткани. Люся никогда ничего подобного не видела. В отделе тканей был обыкновенный деревянный метр, на который и наматывали тонкую ткань, а толстую – прикладывали, чтобы при наматывании не образовывались лишние сантиметры. Да и лёгкую ткань – ситец или батист – нельзя было наматывать больше семи метров. Таким тонкостям учили на курсах, и Юлия Николаевна постоянно напоминала об этом...
- Вот, шью сама, а хороший материал достать не могу, - сказала дама, как-то даже чересчур ласково посмотрев на Люсю.
- А у меня – наоборот... – Люся покраснела. – Материал есть, а сшить некому...
Женщина встрепенулась, на мгновение задумалась и засмеялась:
- Меня вам сам Бог послал. С удовольствием сошью, что надо. На вас легко шить – фигура хорошая. Я завтра зайду, а вы материал принесёте.
- Да он у меня с собой, только сегодня купила, - Люся вся загорелась от радости.
- Тогда я сейчас же и смерку с вас сниму, - заторопилась дама.
Люся от удовольствия тряхнула волосами. Вьющиеся от природы, они блестели чистотой. Многие не верили, что кудри – «свои». Люся в таких случаях шутила: «Не мои, не мои – бабушкины». Она действительно была кудрявая в бабушку, которая часто говорила: «Голова – всё твоё состояние». И, хитро прищурившись, добавляла: «И снаружи, и внутри»...
Вот и красивая женщина, оглядев Люсю, спросила:
- Неужели кудри свои?
- Бабушкины, - улыбнулась Люся. – У неё они до сих пор вьются, хотя она и старенькая уже.
- Какое счастье иметь такие волосы! – воскликнула незнакомка. – Не спать на этих проклятых бигудях, не ходить по парикмахерским... К вашим кудрям непременно нужно красивое платье.
Люся, ответила на вопрос одной покупательницы, показала другой снятый с полки крепдешин, и когда от прилавка отошли все, кроме дамы, она достала из сумки отрез, аккуратно завёрнутый Юлией Николаевной и, позвав с другого конца прилавка Валю, чтобы присмотрела за товаром, пошла с женщиной в «закуток». Раньше в «Восходе» был отдел готового платья, потом его ликвидировали, потому что напротив, через дорогу, открылся специализированный магазин «Одежда». А примерочная осталась и служила для продавщиц «забегаловкой»: чулок поправить, губы подкрасить.
- Это кто? – Валя глазами показала на женщину...
- Потом, потом, - шепнула Люся и загадочно улыбнулась.
В «забегаловке» женщина обмерила Люсину фигуру, записала цифры в книжечку, достала из лакированной сумочки разноцветный пакет (таких Люся тоже никогда не видела) и положила туда отрез. Вырвала из книжечки листок, на котором записала свой адрес, протянула Люсе:
- Так... Сегодня вторник... В четверг жду на первую примерку. Прямо после работы и приходите. Я шью быстро и беру недорого, а с вас, может, и вообще не возьму.
Люся не успела ничего сказать – заторопилась на рабочее место, откуда Валя уже делала ей знаки: «Скорей, скорей, видишь, сколько народу...». Обернувшись, чтобы ещё раз посмотреть на красавицу-портниху, Люся заметила, как так очень быстро пошла к выходу из магазина.
«А ткань-то она даже не посмотрела, - подумала Люся, - и не спросила, сколько в отрезе...».
Но она отогнала хотевшую было закрасться в сердце тревогу и занялась покупателями. До самого закрытия магазина ей так и не удалось рассказать Вале о своей портнихе: за подружкой зашёл молодой человек, и они поспешили в кино.
Зато, придя домой, Люся с восторгом рассказывала о новой знакомой, заразила и девчонок, и тётю Аню своим восхищением. И все с нетерпением ждали четверга... Тётя Аня только один раз за весь вечер как-то тревожно посмотрела на Люсю, но ничего не сказала.
«У меня теперь есть своя портниха, - думала Люся. - Как у барыни...». И улыбка не сходила с её лица даже во сне.
Подошёл четверг. Люся выбежала из магазина, не забыв, уже в который раз, заглянуть в листок с адресом: улица М. Горького, 163, квартира 36. «Как только получим какую-нибудь красивую ткань, попрошу Юлию Николаевну оставить для моей портнихи. А может, она всему нашему отделу будет шить... Вот дура-то я какая! – Люся от досады даже приостановилась. – Не спросила, как её зовут. Вот уж поистине: в зобу дыханье спёрло...».
Девушка шла уже по улице Максима Горького. И хоть находилась она недалеко от Кронштадтской, где Люся квартировала, здесь не была ни разу. И сейчас шла и радовалась: стояла середина мая, и нельзя было не радоваться первозданной зелени, ещё не успевшей покрыться пылью, тёплому солнцу, предстоящей примерке. Внутри всё ликовало, пело: «Новое платье малинового цвета, купленное мною в “Восходе”, а не где-то!».
Люся в который раз за эту неделю засмеялась от удовольствия, переполнявшего всё её существо, и даже подпрыгнула слегка, напугав сидевшую на дороге кошку... Кошка нырнула в подворотню, и Люся посмотрела на дом: 46-й. Так, это чётная сторона, значит, надо перейти на противоположную. Далеко ещё до 163-го...
Уже явственно слышался гул машин, идущих по Пролетарской, пересекающей улицу Максима Горького. Люся заторопилась. Тревога, пока неясная, не оформившаяся во что-то определённое, закралась в сердце. Во рту стало сухо. И сердце вдруг забилось не там, где оно должно биться, а у горла...
Заборы, заборы, заборы... За некоторыми лаяли собаки. Возле одного из домов стоял мальчишка лет восьми, грыз семечки и плевал на сидевшую у его ног кошку. Дома, дома, дома... 67-й, 69-й, 71-й... Все небольшие, деревянные. Люся достала бумажку с адресом: дом 163, квартира 36. Может, 63? Нет. 63-й – маленький, откуда же в нём 36 квартир, а то и больше? 36 квартир – не шутка: большой дом должен быть...
Показался конец улицы. На угловом доме стоял номер 133. Люся посмотрела на противоположную сторону. Там номер последнего дома закрывало огромное дерево. Она быстро перебежала дорогу, взглянула: 136. Где же 163-й? Сердце стучало у горла всё сильнее, даже больно стало, как при ангине... За углом начиналась улица Пролетарская со своей нумерацией.
- Нет, не может быть, - вслух сказала Люся. – Надо спросить у кого-нибудь...
Она оглянулась по сторонам. От колонки с ведром воды шла пожилая женщина в галошах на босую ногу. Люся подбежала к ней:
- Давайте я вам помогу...
- Да что ты, дочка, мне тут рядом. – Женщина приостановилась, поставила ведро на траву. – Ты, я вижу, ищешь кого-то, бегаешь туда-сюда.
- Где здесь дом 163, квартира 36? – Люся опять, уже не доверяя памяти, достала бумажку с адресом.
- 163? С квартирами? А улица-то какая?
- Максима Горького...
- Ну, у нас сроду таких домов тут не было. Сколько живу, этажных домов не строили... Это на Советской этажные, а у нас – свои, маленькие...
Люся всё ещё не могла поверить, что обманута. Нет, не может быть!.. Такая красивая женщина, так хорошо одета...
Только природная сдержанность мешала девушке зареветь в голос. А хотелось, ох как хотелось! Она шла обратно, давясь слезами и криком, готовым вот-вот вырваться наружу. Одной рукой Люся зажимала рот, другую держала у горла. Скорее под крышу, под подушку... Хоть бы никого не было дома, хоть бы одной пережить это горе...
Вечернее солнце сквозь слёзы казалось малиновым, и теперь этот цвет, ставший для Люси символом обмана, был ей неприятен, но избавиться от него она не могла: зажмурилась, а он стал ещё гуще, ещё нестерпимее. Открыла глаза – навстречу шёл молодой папа и нёс на плечах счастливую дочку с большим малиновым бантом. О, Господи!.. Люся опять зажмурилась, прибавила шаг, споткнулась о проволоку, упала, быстро вскочила... Боли не почувствовала, но сквозь малиновые слёзы разглядела, что чулок на правой коленке порван (только сегодня надела – на примерку!), а кровь, смешавшаяся с грязью, текла из раны тоже малиновая...
... Людмила Андреевна, должно быть, застонала: так больно заныла убитая сто лет назад коленка.
- Вам плохо? – с тревогой спросил парень с приёмником. – Идите без очереди, вас пропустят...
- Нет-нет, - Людмила Андреевна попыталась улыбнуться, отгоняя грустные воспоминания. - Уже близко, спасибо.
И, как-то внутренне встряхнувшись, она внимательно посмотрела на парня. На лице его было неподдельное участие, в глазах угадывался вопрос.
- Так, вспомнилось... Не очень приятное... – Людмила Андреевна уже улыбалась, не через силу, а обычной своей улыбкой, когда было хорошо и уютно.
Через некоторое время она шла домой с сумкой «провизии». Так называла продукты тётя Аня – квартирная хозяйка из далёкой юности. Шла в приятном предвкушении: «Быстренько приготовлю обед и – за книгу...».
На углу её догнал парень:
- А нам по дороге... Я немного вас знаю: мой брат у вас учится...
Людмила посмотрела на него сбоку и подумала: «А он слегка на Рафаила похож. Как это я сразу не заметила?». Она засмеялась, а парень неожиданно запел приятным голосом: «Воспоминания глядят в глаза...». И Людмила Андреевна подхватила тихонько: «Воспоминания забыть нельзя...».
1990 год.
Тамбов.