 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
 |
 |
|||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
|
||
 |
 |
 |
|
|
|||
 |
 |
||
| |||
Традиции русской классической литературы
(А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский)
в творчестве поэтов серебряного века
Прежде всего, определим, что же такое традиция. Словари разъясняют нам, что традиция – это то, что унаследовано, перешло от одного поколения к другому. Именно с этих позиций попытаемся рассмотреть взаимосвязь поэзии золотого века и серебряного.
В материалах Первых и Вторых Российских научных чтений «Е. А. Баратынский и русская культура», состоявшихся в 1990 и 1994 годах (тезисы опубликованы в книге «Венок Боратынскому»* (Мичуринск, 1994), есть несколько сообщений, посвящённых рассматриваемой нами проблеме, - о традициях русской классической литературы в творчестве поэтов серебряного века. В частности, В. Люкевич (г. Могилёв) в исследовании «Боратынский и Ахматова (к вопросу о традициях в любовной лирике)» сделал такой вывод: «Соприкосновение с традицией Боратынского заметно в ранней любовной лирике первых двух книг (Анны Ахматовой – В. Д.), больше во второй – «Чётки», что и подтверждено впоследствии тремя стихами эпиграфа о вине обоих в утрате счастья...» (с. 77 – 78).
А эпиграф такой:
Прости ж навек! но знай, что двух виновных, Не одного, найдутся имена В стихах моих, преданиях любовных... (Е. Боратынский. «Оправдание»)
Собственно говоря, во всех материалах Научных чтений, касающихся рассматриваемой нами проблемы, даётся просто сопоставительный анализ отдельных стихотворений Боратынского с одной стороны и некоторых представителей серебряного века – с другой: «Поэтика Боратынского и Пастернака», «Лексико-стилистические особенности поэзии Боратынского и Цветаевой» (анализируются стихотворения с одноимённым названием – «Молитва»). Но какое-то (иногда едва уловимое) сходство образов, тем, лексики и т. д. – традиции ли это в должном понимании значения этого термина? Вот анализируемые стихи:
Молитва Царь небес! успокой Дух болезный мой! Заблуждений земли Мне забвенье пошли, И на строгий твой рай Силы сердцу подай. Е. Боратынский. |
Молитва
Христос и Бог! Я жажду чуда Теперь, сейчас, в начале дня! О, дай мне умереть, покуда Вся жизнь – как книга для меня. Ты мудрый, Ты не скажешь строго: «Терпи, ещё не кончен срок». Ты сам мне подал слишком много! Я жажду сразу – всех дорог! Всего хочу: с душой цыгана Идти под песни на разбой, За всех страдать под звук органа И амазонкой мчаться в бой; Гадать по звёздам в чёрной башне, Вести детей вперёд, сквозь тень... Чтоб был легендой – день вчерашний, Чтоб был безумьем – каждый день! Люблю и крест, и шёлк, и каски. Моя душа – мгновений след... Ты дал мне детство – лучше сказки, И дай мне смерть – в семнадцать лет! М. Цветаева.
На мой взгляд, это абсолютно случайный выбор стихотворений, в которых нет и отдалённого родства, в том числе и в лексике, разве что обращение к Богу и одинаковое заглавие. Обращение к Богу, к высшим силам вообще было в традициях русской поэзии (и остаётся до сих пор). Иное дело, что одни просят только себе, другие – всем. И в этом смысле более значительным и традиционным представляется «Молитва» Анны Ахматовой:
Дай мне горькие годы недуга, Задыханья, бессонницу, жар, Отыми и ребёнка, и друга, И таинственный песенный дар – Так молюсь за Твоей литургией После стольких томительных дней, Чтобы туча над тёмной Россией Стала облаком в славе лучей.
Стоит прислушаться к мнению Татьяны Глушковой, которая в книге «Традиция – совесть поэзии» (М., «Современник», 1987) говорит о том, что отдалённое сходство, иногда подражательство – это «не традиция, с которой связан сам дух поэзии, имитации не поддающийся...» (с. 77).
«Традиция, как воплощённая в творчестве философия искусства поэзии, – это всё то, что объединяет всех без исключения поэтов, что отличает их от непоэтов (в том числе и от так называемых “мастеров стиха”...» (с. 134).
«...традиция не знает членения на времена, качественного разделения на прошлое, настоящее, будущее и неравноправья их. Кажется, именно это имела в виду Ахматова, афористически определив: “Традиция – это грядущее, созревшее в прошедшем...”» (с. 134).
Не откажешь в справедливости Т. Глушковой, когда она утверждает, что традиция – это, прежде всего, культура. «Слово “культура”, - подчёркивает она, - в наши дни нередко утрачивает глубину своего значения. И даже в эстетических разговорах под культурой или культурностью стихотворца понимают чаще всего некую сумму книжных знаний, но не мироощущение автора, не тип его мышления... Между тем, разговор о культуре – это разговор о традиции, ощущение которой вырастает из чего-то глубиннейшего, большего, чем те или иные изученные книги...» (с. 120).
Конечно, влияние литературного – культурного! – наследия А. С. Пушкина на творчество таких значительных представителей серебряного века, как Ахматова и Цветаева, гораздо больше, нежели Е. А. Баратынского. Если А. Блок, В. Брюсов, Д. Мережковский интересом к Баратынскому, попытками внести (и внесли!) свой вклад в исследование его творчества способствовали как бы второму рождению поэта в начале XX века, то у других поэтов этой эпохи интерес к Баратынскому был либо минимальным, либо его не было вообще. По крайне мере, по воспоминаниям современников да и по личным анкетам, которые тогда были модными в поэтической среде, Ахматова, по тем же воспоминаниям (которым, кстати, сама призывала не верить), недолюбливала Баратынского: он якобы стремился занять на поэтическом Олимпе место впереди Пушкина, что он якобы радовался нападкам на него, что и способствовало в последние годы расхождению двух гениев.
Эти слухи (скорее всего, клеветнические) не мешали, однако, Ахматовой читать Баратынского, использовать его стихи в качестве эпиграфов к своим произведениям. Хотя нельзя не обратить внимание на то, что в окончательном варианте «Поэмы без героя» Ахматова сняла эпиграф из Баратынского.
Но суть не в этом. Культурное родство объединяло поэтов разных эпох и поколений: общие мотивы, темы, отражающие особенности того или иного периода, - неистовая дружба и любовь, и в то же время – одиночество, тоска, рождённые непониманием, а ещё хуже – клеветой.
С восхищением говоря о «силе пожизненной любви» Ахматовой к Пушкину, известный литературовед Виталий Яковлевич Виленкин, лично знавший Анну Андреевну, в книге «Воспоминания с комментариями» (М., Искусство, 1982) уделяет достаточно внимания традициям Пушкина в творчестве Ахматовой. «Но была и ещё одна подспудная тема, которая не могла не сказываться в том, что она (Ахматова – В. Д.) говорила и писала о Пушкине: одиночество, «неправое гонение», преодолеваемые только одним: торжествующим творчеством...» (с. 469).
Наверное, и о себе, и о Цветаевой, и о Мандельштаме, и обо всех, кто с лихвой испытал подлую, трагическую силу клеветы, Анна Ахматова написала в 1925 году: «... с именем моим, как с благостным огнём тлетворным, / Слилась навеки клевета глухая...».
И только творчество – торжествующее творчество! – было во все времена спасением от клеветы, одиночества, тоски. Как тут не вспомнить Михайловский период творчества А. С. Пушкина!..
«Ты помнишь ли, с какой судьбой суровой / Боролся я, почти лишённый сил?..», - писал Баратынский в послании к Дельвигу.
«Так много камней брошено в меня, / Что ни один из них уже не страшен» - это из ахматовского стихотворения «Уединение».
«О счастии с младенчества тоскуя, / Всё счастьем беден я... / Или вовек его не обрету я / В пустыне бытия?..» - это опять Баратынский.
«Никого нет в мире бесприютней / И бездомнее, наверно, нет...» - эти строки Ахматовой вообще о поэте, о его судьбе. Мотив судьбы – тоже традиционная тема. Причём, не нытьё о личной бесприютности, хотя это – и о себе тоже. Это судьба гения. А свою значимость в судьбе всей эпохи, а вернее – эпох, сознавали именно гении: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (А. С. Пушкин); «Читателя найду в потомстве я...» (Е. А. Баратынский); «Я тоже мраморною стану...» (А. А. Ахматова); «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черёд...» (М. И. Цветаева).
«Прошлое страстно глядится в будущее» - эта строка Блока звучит как ответ Баратынскому, признававшемуся: «Старательно мы наблюдаем свет...».
Как точно сказал Блок о Баратынском, что он опередил свой век в одиноких мучениях и исканиях. Ахматова, по оценке её истинных друзей, своей «Поэмой без героя» тоже опередила век. Не случайно многие, даже искушённые слушатели и читатели, не понимали поэму и чуть ли не требовали от автора «разъяснений и простоты». «Неужели она хочет, чтобы всё, о чём говорит в этом произведении автор, так и осталось неизвестным?» – спрашивали многие. И что же отвечала им Ахматова? «Она ответила, что когда тех, кто знал мир, о котором написана поэма, настигнут дряхлость или смерть, поэма тоже должна будет умереть...» (Исайя Берлин. Из очерка «Встречи с русскими писателями». В кн.: Анна Ахматова. «Реквием». М., изд МПИ. 1989, с. 221).
Иными словами, «Поэма без героя» своего героя всё-таки имеет: это эпоха, мир. А значит – культура, традиции, то есть всё, что воспитывало, воспитывает и, стоит надеяться, будет воспитывать проницательного, духовного читателя.
Возвращаясь к словарному определению слова «традиция» (то, что унаследовано, перешло от одного поколения к другому), изучая творчество «золотых» и «серебряных» гениев, можно сделать вывод: бережными, достойными наследниками и хранителями традиций Пушкина, Баратынского стали лучшие представители литературы конца XIX – начала XX веков.
* В статье встречаются разночтения в написании фамилии Е. А. Баратынского. Автор придерживается традиционного написания (через а), но в материалах других авторов оставляет о, как у них.
