 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
 |
 |
|||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
 |
 |
|||||||||||
 |
|||||||||||||
 |
|
||
 |
 |
 |
|
|
|||
 |
 |
||
| |||
«Примем поэта в свой дружеский круг...»
(О новой книге поэта Алексея Прасолова)
Строка заголовка – из послесловия известного воронежского критика и литературоведа В. Акаткина к книге Алексея Прасолова «И душу я несу сквозь годы...»: «Услышим, примем поэта в свой дружеский круг, он так необходим нам на трудной дороге восхождения и возрождения...».
Книга вышла в Воронеже в 2000 году – к 70-летию Прасолова, и представляет собой самое объёмное собрание произведений поэта. Здесь не только стихи, знакомые по издававшимся ранее сборникам, но и многое из того, что широкому кругу читателей неизвестно: поэмы, проза, дневники и письма, подготовленные к изданию вдовой Р. В. Андреевой-Прасоловой, - составителем книги и автором примечаний.
Алексей Прасолов входил в поэзию 1960-х годов тихо, без той самоуверенности, которая присуща некоторым «шестидесятникам», шумно заявлявшим о себе в многочисленных читательских аудиториях и в издательских кабинетах. Внутренне он сознавал, что литература, поэзия – его призвание, но какая-то скованность сдерживала размах. Слишком уж он был придирчив к себе. Но иначе не мог:
И скован этот, скован тот Одним условием суровым: Давая мыслям вольный ход, Не выдай их поспешным словом. |
Он выдавал поэтическое слово только тогда, когда оно было выстрадано и отражало его сущность. В одном из писем, которые воспринимаются как дневниковые записи, Прасолов признавался: «Самое действенное, что мне дано, - поэзия, то есть единство инстинкта, чувства, мысли, слова и всех пригодных для них средств, обостряющих и закрепляющих их, слиты в моём цельном – я...».
Мне и раньше встречались стихи Прасолова, но открыла я его для себя в 1983 году, прочитав вышедший в издательстве «Советская Россия» сборник со вступительной статьёй В. Кожинова. Статья во многом способствовала пробуждению интереса к поэзии Прасолова и вообще к «шестидесятникам». Он показался мне тогда – по своей негромкости, сдержанности, какой-то даже стеснительности – близким Н. Рубцову, В. Соколову, Н. Тряпкину. Многие строки запоминались сразу:
Чуть касаясь друг друга плечами, Средь людей мы свои – не свои. И слышней, и понятней в молчанье Нарастающий звук колеи.
А прочитав строки: «И сердце в шар земной стучится: мы жили в мире – не забудь...», подумала: если бы их написал не Прасолов, а кто-то из «шумных», их бы сразу подняли на щит. А ведь это – из стихотворения, датированного 1963 годом.
1960-е годы были, видимо, наиболее плодотворными для советской поэзии вообще и для поэзии Прасолова – в частности. В книге «И душу я несу сквозь годы...» большинство стихотворений написано именно в этот период времени. И какая в них сила, какое душевное участие во всём, что происходит вокруг!
И душу я несу сквозь годы, В плену взыскательных минут Не принимая той свободы, Что безучастностью зовут.
Да, у этого поэта участливая душа – добрая, легко ранимая. Огорчаясь от обилия собственных неудач, он радуется успеху других. В письмах к Б. Стукалину, который помогал не одному писателю выйти на широкий литературный путь, он благодарит его за внимание к стихам Василия Кубанёва. Это ему, Борису Ивановичу Стукалину, мы во многом обязаны тем, что имеем в библиотеках издания стихов, писем и дневников рано ушедшего из жизни Кубанёва. Алексей Прасолов просил Стукалина: «Пришлите хоть частицу кубанёвского, нового...». И горько сетовал, что нет у него такого «жаркого, неуёмного товарища», каким он представлял Кубанёва по его стихам...
В книге Прасолова есть строки о Майе Румянцевой, которую он воспринимал как человека большого сердца. Чувствуется, что поэт, внимательно присматриваясь к людям, искал в своём окружении друга, собеседника, которому можно было бы открыть душу, не боясь остаться непонятым...
Читая стихи А. Прасолова из новой книги, невольно выделяешь главный мотив – прощальный. Он постоянно звучит и в дневниках, и в письмах. Ранний уход из жизни поэт воспринимает как неизбежность, и с каждым годом, с каждым стихотворением словно приучает к этой мысли себя и нас. Горько звучат строки: «Обречённому свет ни к чему»; «И бесконечность дня я отдал вам, / Себе оставив тьму». И, как бы оправдывая эту горечь, утешая тех, кому предназначены стихи, поэт подводит итог:
И знать хочу у праведной черты, Где равновесье держит бытиё, Что я средь вас – лишь памятник беды, А не предвестник сумрачный её.
Создаётся впечатление, что А. Прасолов знал, каким будет конец его жизненного пути: «Делит жизнь на вечность и минуты / Тот, кто знает срок свой на земле». Оно усиливается после прочтения дневников. Вот записи 1965 года: «Я должен принять суждённое мне. Прощай, прощай!»; «Сколько ещё носить мне в мире бесприютное сердце, сколько смотреть в глаза, в души, касаясь их, понимая и прощаясь с ними?».
А в стихах словно подбадривал себя:
Окруженье всё туже. Но, душа, не страшись: Смерть живая – не ужас, Ужас – мёртвая жизнь.
«Мёртвой» жизнью он жить не хотел и не мог, поэтому предпочёл «живую» смерть. Из писем к разным адресатам – А. Твардовскому, Б. Стукалину, И. Ростовцевой, Р. Андреевой-Прасоловой – видно, что поэт тяжело переживал неблагополучные, а порой трагические моменты в своей жизни. Спасение видел только в творчестве: «Одна муза будет скрашивать мою дикую судьбу...»; «Я в жизни не богат теми, кому близка поэзия...»; «Судьба дала мне встречу с одним лишь поэтом. Но им был Твардовский».
Да, были в судьбе Прасолова и такие «знаковые» встречи, как встреча с Твардовским. И если бы он мог «извлечь пользу» из подобных знакомств, он был бы широко известен ещё при жизни. Но, имея талант, он не обладал «пробивной» способностью. У него был сильный и беспристрастный (а может, наоборот – слишком пристрастный) редактор и критик – он сам: «Переписываю, правлю. Закон творчества – шутя-всерьёз: напиши бездарно, поправь талантливо, отбери гениально!». Но он и писал, и правил талантливо. Вот отбирали его стихи именно бездарно (не всегда, слава Богу!): в том смысле, что, отобрав, не публиковали. С чувством радости за поэта читаешь в его письмах сообщения о том, что в «Новый мир» отобрали два стихотворения, что в альманах «День поэзии» отослал подборку... И с чувством горечи – сноски и примечания составителя: «Стихи не были опубликованы».
И всё же Алексей Прасолов печатался – и в газетах, и в журналах. При жизни поэта были изданы четыре сборника: три в Воронеже, один – в Москве. Могло быть и больше. Как говорится, «невооружённым глазом» заметно было, что прасоловская поэзия – настоящая, светлая в основе своей, независимо от мотивов одиночества и тоски. Это в разной степени есть у каждого творца – это жизнь, во всех её проявлениях. И, несмотря на трагический конец поэта, его лирика – жизнеутверждающа:
В осеннем поле и в лесу, С лучом янтарным шествуя, Я к людям утро донесу Прозрачным и торжественным.
Книга «И душу я несу сквозь годы...» стала для многих открытием, а для кого-то, может, и первым знакомством с поэтом, его окружением, с тем временем прошлого века, в котором он жил и творил.
«Истинно творческое слово нетленно, оно пробьётся сквозь любые шумы и помехи и коснётся живой русской души...» - так заканчивает свою статью об Алексее Прасолове В Акаткин. Лучше не скажешь.
